Следующий фрагмент


А. П. Боголюбов.
Записки моряка художника
(фрагмент книги)

На Ближний Восток

    Возвратясь из Киссингена после окончившейся Крымско-турецкой войны в Париж, я сделал всё необходимое для успешного исполнения Высочайше сделанного мне заказа покойным Государем Николаем Павловичем, для чего необходимо было написать серьёзные этюды с натуры для Синопского сражения и пяти других боевых морских эпизодов на Чёрном море.

    Получив письма от посла Киселёва к послу Бутеневу в Константинополе, благодаря его товариществу по службе с покойным моим дядей Боголюбовым и выданному мне по повелению Государя значительному пособию, я мог отправиться совершенно удобно в продолжительное путешествие. До Вены я доехал вполне благополучно, за исключением того, что проспал Вену и, проснувшись, нашёл себя в вагоне 3-го класса, который уже был поставлен в разряд совершивших путешествие и отдыхал на рельсах.

    В Вене я остался недолго, только справился о времени отхода парохода К° Ллойд из Пешта вниз по Дунаю. По приезде в Пешт, в тот же день взял себе место 3-го класса на палубе с намерением, конечно, возможно более наслаждаться берегами Дуная. До Железных Ворот верхний Дунай далеко не интересен и походит совсем на наш Дон от Калача вниз по течению. Совсем иное представляют Железные Ворота. Кто был на озере Туне в Швейцарии, тот согласится, что если бы окружающие его горы были сближены до такого расстояния, как узкий проход Дуная в этом месте, то не оказалось бы никакой разницы в берегах. Вода под пароходом здесь клокочет, как в кипящем котле. Далее Дунай начинает походить на наши низовья Волги за Столбичами, в особенности, во время разлива.

    Подходя к берегам Белграда, как у каждого русского человека, сочувствующего славянам, воспоминания о реках Саве и Лаве обратили особое внимание моё на народ и его костюм, в котором я сейчас заметил древнюю славянскую вышивку на женщинах и бараньи шапки на мужчинах. Пора была летняя, а потому не видно было в этот раз бараньего тулупа.

    Пройдя Браилов и подходя к Галацу, все пассажиры встрепенулись, помышляя о том, как бы скорее отправиться в Константинополь, для чего необходимо было пересесть на морской пароход того же Ллойда. Но я был озабочен, как бы приютиться в Галаце и достать лодку для моих работ против крепости Исакчи. За пятьдесят франков в день какие-то три оборванца предложили мне свои услуги, но, по правде сказать, я не решился прямо принять их, а предварительно осведомился в конторе Ллойда, можно ли довериться первым попавшимся на угольной пристани людям. Благодаря доброму совету конторщика, первые торги с оборванцами были нарушены и их заменили три матроса с пароходной пристани. Один из них был славянин из Бокка ди Катарро, что меня немало обрадовало, ибо я мог объясниться с ним по-славянски.

    Работа моя была очень трудная не потому, что пейзаж представлял собою сложность. Это просто плоский берег, из-за камышей которого виднеются белые здания и несколько минаретов, одни целые, другие сбитые нашими ядрами. Трудность состояла в том, что турки, недоверчивые после погрома Исакчи нашими канонерскими лодками, постоянно подходили ко мне с расспросами, "что" и "зачем" делаю. Подплывал даже какой-то чиновник, угрожал, что отведёт меня к коменданту крепости, но, получив 5 франков, оставил в покое, прося только на ночь поглубже забираться в камыши, а главное, не жечь огней. Таким образом, я промаялся два дня и две ночи. На второй день всё лицо моё и руки были в огромных волдырях от комаров, готовых, как мне казалось, выпить кровь целого человека.

    Работа была кончена, вдали по течению виднелся дым парохода, идущего в Константинополь, а потому я поспешил переехать на противоположный берег в Исакчи, где и взял билет для дальнейшего плавания. Чувствуя себя очень усталым, я поместился в каюте первого класса, но тут-то и начинаются все мои несчастья, как бы за то, что я позволил себе излишнюю роскошь.

    Прибыв в Сулин к вечеру, капитан парохода объявил пассажирам, что в море выйти не может по случаю мелководья на Баре (мель в устье реки), потому все стали располагаться на ночлег. Из предосторожности я втащил под стол общей каюты свой кожаный чемодан, а сам занял место за занавеской на диване. Все мои денежные богатства хранились в кожаном поясе; он порядком натёр мне бока во время исакчинских работ, и я был очень рад опять его уложить в дорожную сумку, где был мой паспорт, рекомендательные письма, золотые пуговки и образ. Всё это я запер в чемодан, затянул ремнями и велел подать себе поесть.

    В это время против меня садится какой-то молодой человек и очень бесцеремонно говорит мне: "Вы русский?". По выговору я тотчас же узнал, что имею дело с южным человеком. "Да, русский,- говорю ему,- а вы кто такой?" - "Я болгарин, фамилия моя Пиотрович, я русский офицер, эполет не ношу, потому что в походах это совершенно лишнее, везу знамя в Константинополь, и со мною на пароходе находится несколько солдат. Они спят теперь, но завтра вы их увидите". Такой странный приступ вовсе незнакомого мне человека очень меня озадачил. Моё недоверие ещё больше усилилось, когда названный офицер стал мне предлагать своего вина. Я счёл, однако, неловким отказаться и потому обменялся с ним стаканами. После чего лёг спать и, конечно, как усталый, захрапел во всю ивановскую.

    Спал я очень крепко, но часов в 5 утра меня разбудил крик: "Ай, ай, ай! Меня обокрали, что я буду делать!". Чувство самосохранения невольно заставило меня отдёрнуть занавес и взглянуть на мой чемодан, чтоб удостовериться, не нахожусь ли и я в таких же обстоятельствах. К ужасу моему, я увидел, что вся внутренность моего чемодана выворочена через огромную прореху, которую вор сделал в нижней его части и вытащил через неё вышеупомянутый мешок с моими богатствами; бельё же, платье и обувь валялись вокруг. Такая неприятность заставила меня почти нагишом вскочить с постели и, в свою очередь, закричать по-русски: "Ах, чёрт возьми, и меня обворовали!". В это время все занавеси поотдёрнулись и разные неизвестные мне люди в таком же костюме, как и я, стали выскакивать, подбегать к столу и вытаскивать из-под стола свои пожитки. Но пострадавшими оказались только я да мой вчерашний знакомец.

    На шум и смятение, несмотря на раннюю пору, прибежал каютный слуга, повар, помощник капитана, штурман и, наконец, сам капитан. Началось разбирательство. Каютный слуга прямо показал на русского офицера, говоря, что видел его выходившим на берег в 3 часа ночи, видел, что он говорил с какими-то двумя личностями, что за темнотою не рассмотрел, кто они, но слышал, что офицер даже ругался с ними на неизвестном ему наречии, после чего снова спустился в каюту и лёг спать, уже не раздеваясь. Видя себя жертвою негодяя, я просил капитана принять участие в моём положении и опросить пассажиров, так чтобы каждый показал свои деньги, ибо у вора могут оказаться бывшие со мной в числе прочих русские полуимпериалы, французские луидоры и серебро. Все пассажиры охотно на это согласились, лишь самозванец-офицер громко стал протестовать против подобного насилия, однако, по настоянию капитана и всех нас должен был повиноваться общему требованию. На предварительный опрос он не мог определённо сказать, какие у него есть монеты, и назвал прусские, австрийские и русские. Я же заявил, что в числе русских монет моих был полуимпериал 1824 года, который я носил при себе, как редкость. Только что поясной мешок офицера был выворочен, из него покатилось моё золото и, по счастью, талисман мой, явно уличая вора. Но, несмотря на это, он упорствовал, говоря, что вчера играл в карты в Галаце, где и получил неизвестное ему золото.

    На пароходе был турецкий полковник, который раньше уже несколько раз говорил со мной. Человек он был до известной степени образованный, путешествовал по Европе, жил в Италии. Он предложил наверно указать того, кто меня обокрал. Велел принести крутое яйцо, разрезал его на несколько частей, долго что-то шептал над ним, а потом раздал их пассажирам, говоря: "Тот, кто не вор, может безопасно съесть свой кусок, ему от этого не будет никакого вреда, вору же будет плохо. Только что он проглотит яйцо, как оно тотчас разорвёт его". Все согласились есть яйцо, за исключением офицера, который опять запротестовал и не притронулся к нему.

    Я удивился такому способу открывать воров, но паша ответил мне: "Видите, какой весь этот люд у нас. Он как будто по наружности похож на цивилизованного человека, в сущности же он дикарь, полный всевозможных суеверий и предрассудков. Он знает, что все теперь будут его считать вором, но ни за что не съест яйца, потому что вполне верит, что оно может разорвать его".

    Тем не менее, денег я своих не получил и без гроша въехал в Константинополь. Утро было чудесное, виды бесподобные, но мне было не до них. Прибыв в город, я тотчас отправился в консульство. Но не был принят консулом Пизани, потому что, как он выразился, к нему уж слишком много является беспаспортных бродяг, особенно из поляков, которые все выдают себя за потерпевших несчастье и надувают консульство с целью выманить деньги. Денег у меня почти не было, за исключением десятков двух франков и каких-то завалявшихся по карманам двугривенных. Положение моё было не красно. Я отыскал себе квартиру у какой-то гречанки, где было отвратительно грязно и где меня более нежели скверно кормили. По её указанию я заложил за семьдесят франков отцовские золотые часы и решился отправиться к русскому послу.

    Нужно упомянуть, что обокравший меня негодяй для того, чтобы вытащить из чемодана деньги, взрезал его снизу, а внизу, куда были положены менее нужные вещи, находился мой фрак, рукав и полу которого вор тоже прорезал. Пришлось мне ехать в летнюю резиденцию посла в Беюк-Дере во фраке, починенном собственноручно. Когда я спросил швейцара, принимает ли посланник, он потребовал мою фамилию и, услышав, что я Боголюбов, ответил: "А вот вас-то и не ведено пускать, о вас есть предупреждение из консульства!".

    Я вернулся к гречанке и стал ждать. Предпринять я ничего не мог: как паспорт, так и рекомендательные письма мои были выкрадены вместе с деньгами. Не знаю, что б я стал делать, ожидая ответа на посланные мною в Петербург письма, если бы меня не выручил фотограф, на которого я напал случайно.

    Шёл я по улице и увидел фотографию, решился спросить работы как ретушёр. Фотограф дал мне ретушировать портрет и, увидав, что работа исполнена так, как ещё никогда не исполнялась у него, предложил мне десять франков в день. Я от десяти отказался и взял всего пять, но с тем, чтобы полдня у меня оставалось для собственных работ. Я прожил две недели, ретушируя у фотографа по утрам, и в остальное время рисовал виды Константинополя.

    Между прочим, я написал английскую лодку, стоявшую на рейде, и выставил её в фотографии. Случилось, что офицер с лодки зашёл в фотографию, увидел рисунок своего судна и тотчас спросил, продаётся ли он и за сколько. Я ответил ему, что возьму то, что он даст, потому что деньги мне нужны вследствие того, что меня обокрали. Он предложил мне 4 фунта, но потом посовестился и прибавил ещё фунт. На рейде в это время стоял большой английский корабль "Король Георг". Капитан его тоже явился ко мне и предложил нарисовать его корабль за пятьсот франков. Тут я заявил фотографу, что не хочу больше у него работать. "Vous etes un ingrate!" (Вы неблагодарны! (франц.) - сказал он мне. На это я доказал, что неблагодарен он, а не я, так как заставляет меня приготовлять ему чуть ли не пятнадцать портретов в утро, платя 5 франков. Отпустить он меня ни за что не хотел. Он дал мне двадцать франков в день за известное число портретов, которые я взялся ретушировать у себя дома, большую же часть времени я проводил на английском корабле, рисуя корабельные маневры, уборку парусов, пушечное учение и прочее.

    Хотя денежные обстоятельства мои и поправились отчасти, но положение по отношению к посольству было все то же, и ответов на письма в Россию пока не получал

    Тут со мною случилось опять неожиданное и счастливое обстоятельство Я шел в Перу Нужно сказать, что улица, идущая в нее, так крута, что ехать по ней в экипаже нельзя, а если и спускается с этой горы какая-нибудь фура, то сзади несколько человек держат ее изо всех сил за колеса, обыкновенно же с нее съезжают и на нее взбираются верхом на лошади Раз, проходя по этой улице, я слышу, что меня сверху окликают "Алексей Петрович, неужели это вы?" Я поднял голову и узнал генерала Чирикова Я рассказал ему свои приключения "Неужели же вас в консульстве не признали?" - спросил он "Как видите, не признали!"

    После этой встречи бедствия мои были кончены Генерал Чириков удостоверил консула в моей личности, а посол не только принял меня вполне ласково, но и выдал денег для поездки в Самсун и Синоп Теперь только я мог честно познакомиться с прочими членами нашего посольства, приемом которых остался весьма доволен Но до тех пор, оскорбленный консулом, не смел никуда показаться В консульстве же мне заявили, что из турецкого суда уже несколько раз писали о разыскании Боголюбова, присутствие которого необходимо по делу о краже у него бумаг и денег После этого я был несколько раз в суде, но дело тянулось, и мне ни денег, ни бумаг не возвращали, говоря, что все это должно оставаться в суде до окончания дела Так я и уехал в Синоп.

    Перед отъездом из Константинополя меня снабдили султанским Фирманом (Указом (персидск.), который немало послужил мне в пользу у местного начальства Поездка обошлась без всяких особенностей На пути я все-таки заехал в Самсун, но так как эта страна не более как табачная плантация, то художнику в ней было мало дела Впрочем, я вывез оттуда хороший материал для картины, которую исполнил, а именно - "Прием лоцмана на пароход в бурную погоду".

    Синопский рейд произвел на меня сильное впечатление, сюда я ехал подготовленный всеми реляциями известного славного боя, а потому, только что мы попали в бухту, воображение уже рисовало мне две линии флотов - русского и турецкого с клубами пушечного дыма и следующими друг за другом взрывами Сильная зыбь заставила, однако, подумать о том, как бы благополучно перебраться на берег Для этого пришлось вое пользоваться весьма плохими каиками, гребцы которых, по восточному обыкновению, в беспорядке цеплялись за трап, вырывая пожитки из рук пассажиров и занося их на третью или четвертую лодку от парохода.

    Съехав на берег, я был весьма озадачен, где и у кого пристроиться Идти в первый попавшийся караван-сарай я счел неудобным, а потому решил адресоваться к австрийскому консулу (русского еще не было). Австрийский агент указал мне на прежде бывшего русского консула, у которого я и поместился К сожалению, я забыл фамилию этого гостеприимного человека Фирман дал прямой вход к паше - губернатору провинции От него я получил каваса (Охранная грамота (турецк.) для предохранения меня от всяких столкновений с местными жителя ми, так как для них имя русского после последнего погрома было вполне ненавистно

    Само собой разумеется, что прежде чем приступить к какой бы то ни было работе, я собирал всевозможные сведения о действиях нашего флота и о диспозиции турецких судов Изучить последнее оказалось очень просто, стоило только сесть на лодку и проехаться по бывшим турецким линиям Невдалеке от берега, на дне бухты, чернелись остовы судов, а два фрегата лежали на боку у подножия крепости Жители рассказывали мне, что пожар многих турецких судов произошел от зданий, горевших на берегу, - пламя раздувало и крутило вихрем до того сильно, что он отрывал и разбрасывал целые горящие бревна Насколько что правда - не знаю.

    Диспозиция наших судов мне была известна из реляции, а потому я должен был обратиться к изысканию пункта для картины На это у меня ушло около недели Я решил взять точку с первой батареи, откуда, хотя и немного с птичьего полета, вправо виднелся город с его затейливыми башнями, стеною, как бы текущею прямо в воду, и синеющею далью гор, окружающих бухту Но это не мешало мне во время моего пребывания в Синопе нарисовать и написать его со всех сторон.

    Более всего казалось живописным синопское кладбище в сумерки или лунную ночь Между обычными монументами, изображающими чалму на палке, здесь находятся прелестные капители коринфского и дорического ордеров громадной величины, разрубленные на части и служащие могильными украшениями На них вырублены надписи из Кора на и имена правоверных Кладбище окружено кипарисами, бросающими длинные тени на старые мраморы Между всем этим вьются всевозможные ползучие растения и целый рой блестящих мошек, они переносятся из темной полосы в светлую и теряются в лунном свете Днем кладбище тоже прекрасно Диких собак здесь столько же, как и в Константинополе, но они смирнее и пугливее и при появлении человека тотчас же скрываются в свои норы, вырытые под надгробными камнями.

    Варварское обхождение турок с остатками древности не удивительно, но что сказать о просвещенных англичанах, явившихся в Синоп после русского погрома в виде благодетелей и занявшихся систематическим ограблением страны Целые горельефы вырубались ими из стен и варварски дробились на куски для лучшей упаковки, что напоминало русскую пословицу "Медведь гнет дуги непареные, переломит - не тужит!" Найденные непригодными для перевозки обломки с изображением торсов и ног валялись на пристани, а когда то и они составляли прекрасное целое Вся восточная крепостная стена была выстроена турками из разбитых на части колонн Мне случалось видеть основные камни в два и больше метра, когда-то служившие фундаментами древних зданий Но так как ученость моя не велика, то я и не ломал своей головы, чтобы узнать, что это были за храмы

    Паша, к которому я являлся довольно часто, был человек образованный, насколько это подобает турку, говорил по-итальянски и немного по-французски Он постоянно спрашивал меня, доволен ли я прислугой и не было ли столкновений с жителями Любезность его дошла до того, что он просил меня написать портрет его сына, маленького восьмилетнего турчонка Не будучи вовсе портретистом, но сознавая, что патрон не густо смыслит в живописи, я намалевал какого-то дьяволенка в красной феске и расшитой куртке, чем остался весьма доволен его отец Он предложил мне плату, от нее я отказался, но должен был принять в подарок прекрасный ятаган, в рукоятку которого была врезана ценная бирюза Я часто завтракал у паши и тут-то убедился, что мясо жеребенка с пом д'амурами не уступает нисколько козленку, телятине и даже лучшей дичи Метод приготовления подобного мяса таков - ездок кладет его под седло, и оно поступает на кухню только после двухчасовой натуральной мятки.

    Гостеприимство консула было отчасти польдекоковское. Вечерами к нему собирались знакомые европейцы. Все кавалеры и дамы рассаживались по диванам вдоль стен, курили трубки и крутили папиросы. При этом разносились шербеты домашнего приготовления. В углу стояло старомодное фортепьяно. Хозяин был музыкант и аккомпанировал, кому угодно было петь, что часто всеми делалось поочерёдно, так что и мне случалось петь, как умел, "Вниз по матушке по Волге" или "Антипка, балалайку!".

    С хозяйкой дома я был настолько дружен, что однажды она поставила меня за ширмой в то время, как к ней пришли турецкие жёны. Не подозревая присутствия мужчины, они сняли чадры, и я видел двух безобразных старых ведьм с накрашенными ногтями, служивших, по-видимому, евнухами других двух молоденьких жён кавказского племени. В другой раз услужливая хозяйка доставила мне случай видеть ещё двух армянок дивной красоты, принадлежавших тому же паше, обратившему их в ислам.

    Особенностью Синода считал я деревенскую почту. По улице идёт человек, тяжело стуча палкою о древнюю мостовую, вместе с этим он выкрикивает названия городов: Дамаск, Стамбул, Мекка, прочее и прочее. Его зазывают в дом, снабжают деньгами, которые он берётся доставить, проходя различные местности, родным и знакомым посыльщиков. Расписок никаких не бывает. И что главнее всего характеризует честное отношение мусульман к общественному доверию, к почтарю, это то, что ему не приходится бояться разбойников, щадящих его в силу всеми признанного в нём почётного звания почтаря. То же доверие видно и в торговле. Несколько раз случалось мне наблюдать, как прислужники табуна верблюдов, навьюченных мешками пшена или других зёрен, насыпали их из амбаров владельца без его малейшего надзора. Купец здесь просто отдавал приказание нарыть столько-то мешков и по окончании работы чертил мелом на стенах амбара палочки и крестики, составляющие его бухгалтерию.

    После трёхнедельного пребывания в Синопе я с хорошим запасом этюдов и чертежей, не без удовольствия, сел на австрийский пароход Ллойда и, распрощавшись с пашою и консулом, отплыл в Трапезунд. Но тут на пароходе схватил лихорадку, не то объевшись фруктов, не то от простуды - не знаю, но только эта незваная гостья отравила мне дальнейший вояж от Трапезунда к укреплению св. Николая, бывшему последним пунктом моих работ по черноморским заказным картинам. Приняв хинина вдоволь, подходя к Босфору, я почувствовал себя бодрее, а потому самый Босфор - Леандрова башня, мыс Сераль и мириады мечетей, расположенных по холмам чудного Царь-города,- произвели на меня в этот раз более сильное впечатление и приятное, чем когда я их увидел впервые, обворованный.

    Вступив на землю, я прямо отправился в порядочный отель, потом повидал своих знакомых и был у посла, где получил деньги, присланные из кабинета Государя. Я нашёл много писем и между прочими известиями прочёл с грустью уведомление, что украденный у меня аккредитив был разменен мошенниками в Вене, почему я и лишился 5 тысяч франков, что составило порядочную брешь в моей фортуне. Негодяи распорядились, однако, до некоторой степени честно: сознавая ненадобность для них моего паспорта, они прислали его в посольство, где он мне и был выдан. В то же время я был приглашён консулом в турецкое судилище, где разбиралось дело о моём воре. Страшный этот суд! Мне сказали, что от меня зависит смягчение участи Пиотровича, на что, конечно, я отвечал сердечным прощением его грехов! Но найденных при нём моих денег мне, однако, всё-таки не выдали, говоря, что на них кормили преступника и из них же платили судьям, так что я остался благодарным провидению, что с меня не потребовали дополнительной платы.

    Несмотря на всё это, я не был беден, почему часто ходил на стамбульский базар, который и до сих пор живёт в моём воображении самым красивым этюдом. Дело было осеннее, дождь шёл вперебой с солнцем, а потому мостовая базара отражала лучи, падавшие на всякого рода лавки с бакалейными товарами, за которыми сидели фигуры турок-торговцев, курящих кальян. Константинопольский базар помещался в крытом здании с большими круглыми отверстиями, через которые свет падает как бы полосами, и в нём ярко оттеняются фигуры навьюченных верблюдов. Эти корабли пустыни тянутся длинными вереницами, шлёпая ногами по грязи и далеко разбрасывая её блестящими брызгами, ещё более окрашивающими этот очаровательный жанр.

    Обедая часто под открытым небом в турецком съестном ряду, я скоро пристрастился к тамошней кухне - рубленой баранине с пом д'амурами и лошадиному мясу. Впоследствии мне часто приходилось вспоминать в каком-нибудь плохом ресторане Дюссельдорфа или Монмартра о народных турецких блюдах.

    Накупивши себе несколько костюмов, мне пришла фантазия их носить. Время было жаркое, хотя и осеянее, и тут по опыту я узнал, что тюрбан с феской, халат, пояс на животе и турецкая нежная обувь предохраняют всякого человека от простуды и многих других болезней, обеспечивая полную свободу всех движений тела.

    В Константинополе в это время старшим драгоманом (Переводчик (турецк.) служил господин N. Он был женат на воспитаннице Смольного монастыря г-же Бородухиной, бывшей также воспитанницей моей тётки А. А. Радищевой. В её обществе, которым, к сожалению, пришлось воспользоваться довольно поздно, я проводил время весьма приятно, и так как это была очень умная особа, то пользовался её указаниями на все редкости Константинополя, а потому видел всё, что можно было и стоило видеть, начиная от св. Софии до продажи невольниц, куда был допущен благодаря протекции мужа г-жи Бородухиной.

    Так как торговля ими есть один из курьёзов Стамбула, то позволю себе сказать о нём несколько слов. Меня провели в караван-сарай, то есть грязный двор, окружённый с трёх сторон галереями и балконами. В тени, под навесом, сидело женщин тридцать, а на середине двора стояли верховые лошади приехавших покупателей, зажиточных турок, ибо упряжь и кони были драгоценные. Следя за тем, что происходило, я поочерёдно видел всех женщин в их наготе. Тут были и негритянки, обречённые на исполнение обязанностей по домашней службе. Все они были молоды. Но самым лучшим типом были молодые девочки кавказского племени, поступавшие в жёны, а потому, в то время как негритянки кутались в грязные лохмотья, белые невольницы были одеты в роскошные туалеты, состоявшие из полупрозрачного белого халата, надетого прямо на тело, и шитых жемчугом туфель. На руках их были кольца, а на шее бусы то голубые, то красные. Тёмные волосы, оттеняя матовую белизну кожи, придавали ей особенную прелесть. Цены белых невольниц доходят до 3 и 5 тысяч, между тем как негритянки покупаются за тысячу и 500 турецких лир.

    Распростившись с посольством и почти обругав консула, которого мне благодарить было не за что, я собрался в обратный путь, взяв билет на пароход французской компании "Империаль" прямо до Марселя. Этот билет давал право остановки и продолжения пути на судах той же компании.

    Я не буду говорить о моём пребывании в Греции, об афинском Акрополе, который мне удалось видеть в лунную ночь, о храмах Тезея, Эола и других, но скажу лучше несколько слов о Смирне, которая сильно на меня подействовала в художественном смысле.

    Базар её хоть и невелик, но полон прекрасных жанров. Роскоши тут не меньше, чем в Константинополе, но только её оглядываешь быстрее. Знаменитые смирнские фиги занимают целый ряд лавок и амбаров, куда я ходил и где сам видел их укладку. Турок быстро их укладывает пластами в ящики и покрывает дощечкой. После этого другой специалист, который прессовал их, прыгнув раза три в одном ящике, перескакивает в другой, к другому укладчику и так далее, так что со стороны и не вникнув в дело, вы видите перед собой каких-то блаженных, производящих на вас впечатление крутящихся дервишей. Здесь я купил себе ковёр, потом вьючный мешок и, наконец, серальского масла розового, с которым, по правде, впоследствии не знал что делать по его страшной крепости. Кроме этого я посетил живописную кофейню на окраине Смирны, у подножия которой журчал горный ручей в скалистых берегах, обсаженных кипарисами и каменными дубами. Тут я познакомился с бродячим англичанином и его семейством и от них узнал, что можно на караване верблюдов совершить прогулку в ближайший городок и скоро вернуться назад с обратным.

    Мысль эта меня очень заняла, почему в назначенный час я был на сборной площади с моими художественными доспехами. Вместе с англичанином я нашёл место на верблюде громадной величины. Напротив меня в кибитке поместился еврей с женой и ребёнком, а рядом сидела коза-кормилица. Караван вышел за город. Впереди ехал вожатый на лошади и несколько вооружённых турок. Вереница верблюдов была в восемьдесят голов. Долго ехали мы по песчаному, почти плоскому берегу и, наконец, подъехали к бухте и взяли её на пересечку, и тут-то я увидел картину, которую в жизни не забуду.

    Дело было к вечеру, солнце начинало тонуть в багряном горизонте, караван дошёл до половины бухты, глубина которой была незначительна, вода едва доходила до полноги верблюду, и потому брызги, вздымаемые каждым шагом животных, летели выше наших сидений и, заряжаясь лучами заходящего солнца, переливались изумрудными и рубиновыми цветами. Я оглянулся назад, и хвост каравана показался мне в каком-то волшебном облаке, а тень от него стлалась по синему морю ещё более синеющею полосою. Видение это продолжалось с четверть часа. После чего солнце вдруг закатилось, пали сумерки, и тогда весь караван вырезался тёмно-вишнёвым пятном на красном горизонте. Раза два в жизни принимался я делать эскизы этих двух чудных видении, но картин не писал, потому что эскизы продавались, а после наступала обычная лень и ссылка на то, что впечатления натуры, необходимые для серьёзной картины, уже испарились.

    Городок, куда мы приехали, был вовсе не интересен, и потому я на другой же день вернулся назад с новым караваном. Бухту проезжали ночью, вследствии чего не было и художественного впечатления. Кстати, упомяну о козе-кормилице и еврейском ребёнке. Когда он начинал плакать, то мать преспокойно клала его к вымю козы, которое он обхватывал ручонками и тут же засыпал, убаюканный шатанием верблюда.

    Возвратясь в Смирну, я сделал несколько этюдов и через четыре дня сел опять на пароход. По пути он остановился в Мальте, куда я и съехал, желая познакомиться с портом Магон и английским флотом. Времени у меня было мало, а потому, осмотрев корабли только мельком, я отправился в церковь мальтийского ордена, где погребены его знаменитые кавалеры. Я сам принадлежал немного к ордену, потому что был крестником холостого мальтийского кавалера, который передал мне свой крест с правом носить его. Тут же видел я портрет императора Павла Петровича, а под ним читал имена всех русских умерших кавалеров. Вот всё, чем осталась мне памятна Мальта. Помню ещё, однако, что купил я себе здесь две головных щётки английского изделия. Одну употреблял более 15 лет для головы, а другою постоянно чистил платье и даже сапоги, отдавая полную справедливость их надёжным качествам.

    Далее мы плыли по Средиземному морю, сильно в ту пору бурлившему. Прошли пролив между Корсикой и Сардинией и через день, вечером, при тихой погоде увидели Марсель с его старинной греческой башней. Тут начались мои моральные тревоги. Денег у меня было немного, но всё-таки рассчитывал, что за 100 франков съеду на берег и доеду до Парижа. Хотя и беспокоили меня мои восточные покупки, я, однако, не ожидал, чтобы пошлина на них сделала в моём бюджете чувствительную брешь. А для избежания могущих встретиться затруднений я надел на себя турецкий костюм, сам хорошенько не зная зачем, но соображая, что, быть может, в таком виде таможня меня примет за восточного человека и облегчит досмотр. Но она была неумолима и с меня содрали франков 150, что не только меня озаботило, но и привело в совершенно нервное состояние.

    Я долго провозился с обратной укладкой вещей и в грустном настроении отправился в отель, совершенно отдавшись на произвол извозчика. Вечером, побродив по городу и на минуту заглянув в какой-то певчий кафе, я скоро вернулся домой и лёг спать, всё раздумывая о том, как бы мне скорее уехать в Париж, почему и решил либо завтра же послать письмо к парижскому священнику Васильеву, у которого хранились мои деньги, либо, ещё лучше, телеграфировать об их высылке. В этих думах я заснул, но через час сон меня оставил, и вот что со мной случилось.

    Комната, в которой я спал, была глубокая, постель помещалась в алькове. Вдруг я вижу в углу светлое пятно. Я вперил в него глаза. Из пятна образовалось, сперва не ясно, а потом я уже хорошо его видел, лицо старичка с улыбкой на губах. Протерев глаза, я взглянул в другой угол - видение повторилось и там. Я быстро повернулся лицом к стене, закрыл глаза, но открыв их, в темноте снова увидел над собой то же лицо. Нетерпеливо вскочив с постели, я зажёг свечку, думая, что свет успокоит моё зрение, но не тут-то было. В тёмных углах всё появлялись те же пятна. Я вымыл голову, лицо и плечи, думая освежить себя, но всё было напрасно. Наконец, под утро, часов в 5, я заснул и спал как мёртвый.

    Часов в 7 кто-то сильно постучался ко мне в дверь. На вопрос: "Что надо?" - гарсон кричал мне, что меня желает видеть какой-то господин. Послав его к чёрту с объяснением, что никого здесь не знаю, я думал, что меня оставят в покое. Но настойчивость гарсона заставила меня встать чуть не нагишом и отворить дверь, от которой я невольно отскочил, потому что за человеком стоял тот самый старик, который меня мучил всю ночь.

    Я принял его с недоверием, спрашивая: "Что вам надо? Я вас не знаю!". - "А я вас знаю очень хорошо,- отвечал он утвердительно. - Вы вчера приехали с моря, я видел вас в таможне очень занятым при осмотре вашего багажа таможенными чиновниками, а потому не осмелился вступать с вами в разговор. Дело в том, что я нарочно приехал из Ниццы по сообщению г-на Васильева, что вы будете в Марселе. Жена у меня больна, покинуть я её не могу, но надо отправить сына на воспитание в Париж, а так как вы туда едете, то, будьте добры, доставьте его к отцу Васильеву". - "Да, помилуйте, у меня гроша денег нет, и я только хотел писать ему об их высылке..." - "Это не нужно. Отправляя сына, я вам передам тысячу франков, из которых издержите, сколько надобно, и отдайте потом Васильеву". - "Да кто же вам сказал, что я их не украду и не брошу вашего сына на дороге?" - "Это вы сделать не можете и говорите разве для того, чтобы не одолжить меня, я вас прошу смотреть на меня, как на человека вам обязанного".

    Моё безвыходное положение и настойчивость старичка убедили меня принять его предложение, а потому в тот же день я уже ехал в Париж, предаваясь размышлениям о такой странной встрече и нечаянной помощи в минуту затруднительную. В то время мне не удалось выяснить, почему старичок надоедал мне ночью. Впоследствии я отдал этот факт на суждение приятеля Николая Мартыновича Якубовича, резавшего тогда собак и кошек под руководством Клода Бернара. Вот какую разгадку моей марсельской шарады я получил. Старик обладал магнетической силою. Он всё время пристально следил за мной, я же видел его мельком, не отдавая себе в этом отчёта, и образ его бессознательно запечатлелся в моём мозгу и после мучил меня всю ночь вследствие силы магнетизма.

    Сдав моего пассажира и забрав чемодан от Васильева, я сначала поместился в гостинице, в улице Пигаль, а через несколько дней въехал в мастерскую - улица Бреда, № 60.

    Консьерж дома мосье Досс и его супруга были воспитателями огромного семейства кошек. Досс взял на руки моё хозяйство, да и меня взял в руки, как человека вновь приезжего и не знающего Парижа. Через неделю я видел, что он плут и берёт взятки везде, куда меня посылает покупать вещи для моего маленького хозяйства. Когда же я узнал его лихоимство и сказал ему об этом, то он отвечал, что служит не "pour mes beaus yeus" ("Ради моих прекрасных глаз" (франц.), а для своего желудка. Но так как надобно жить с консьержем всегда в ладах, то я скоро опять был с ним на дружественной ноге. Человек этот обладал какой-то угрюмой весёлостью, если можно так выразиться. Раз как-то зашёл ко мне приехавший из Петербурга инженер Тиле, старый кронштадтский приятель. Спрашивая у консьержа адрес и помещение моей мастерской, которая была в шестом этаже, он получил в ответ на слова: ,,c'est au premier?" ("Это на первом этаже?" (франц.) - ,,Oui, en descendant du ciel" ("Да, спускаясь с Неба" (франц.).

Париж

    Итак, я поселился на улице Бреда, № 60, в квартале девок и художников. Мастерская была маленькая. В алькове стояла кровать. Несколько деревянных стульев, стол и мольберт составляли её обстановку, а чемодан служил комодом и, пожалуй, мягким седалищем, ибо кресел не было. Рядом со мной, на той же площадке, жил швейцарский художник Карл Жирарде, человек уже пожилой, художник хороший, пейзажист-натуралист, но не идеалист. Ему я обязан многими добрыми советами и даже скажу, поистине он был укротителем моего буйства, в которое я невольно впал, очутясь в столь развесёлом городе, как Париж.

    Повидав мои этюды, он мне сказал откровенно: "Вы талантливы, но науки у вас очень мало, ступайте-ка в школу Кутюра и рисуйте там строго и пишите голую натуру месяца три, а потом увидим". К счастью, я его послушал и предался делу очень прилежно и сознательно.

    Школы частные в это время были, пожалуй, те же, что и ныне, но только там проделывались с вступающими новичками разные грубые шалости и, ежели субъект оказывался робким и слабого характера, то терзаниям его было "несть конца". Меня об этом предупредил тот же Жирарде. На первый раз после класса и ухода натурщика какой-то господин, весьма развязный, подошёл ко мне и сказал: "Ну, ты сегодня наш должник, мы пьём за твой приход. Приходи вечером на угол в улицу Бонапарта в кафе и там угостишь нас".- "С удовольствием,- отвечаю я,- я сам не прочь выпить". После этого он подаёт мне свои грязные кисти и палитру и говорит: "А теперь вымой их мне и палитру оботри, обходя годные краски". Я на него взглянул, отступил на шаг назад, сжал кулаки и говорю:

    "Лакеем ничьим я никогда не бывал. Слово "ты" я допускаю только с тем, с кем я пью братство, а потому прошу вас извиниться передо мною в оскорблении, а потом, ежели у вас нет денег, чтобы купить мыло, то дам вам на это, но служить всякому нахалу не намерен. Я лейтенант и кавалер русского флота! А вы кто такой?". Водворилась тишина, стали меня окружать, я прислонился к стене и взял перед собой табурет. "А, так вот он какой!" - Ив это время мне вылили на голову кувшин с водой, вероятно, чтобы прохладить мой пыл. Затем послышался громкий общий смех. Я не оробел, начал размахивать кругом табуретом и говорю: "Первому, кто меня хоть пальцем тронет, я размозжу голову!". Но вот вижу, что один из учеников проталкивается в толпу, крича: "Назад, назад! Оставьте его! - И, подойдя ко мне, говорит: - Испытание окончено. Вы моряк, как говорите, вообразите, что переходили экватор, где не обижаются, ежели кого выкупают. Мы видим, что вы бравый парень, дайте мне вашу руку и подайте руку господину Ватсу, который вас обидел".- "Вам с удовольствием даю, но господин Вате пусть первый её мне протянет, а иначе я всё-таки обижен им". То же сделал и Вате. Мне пробили браво в ладоши, и вечером я пропил с ними на пиво и вино сто двадцать франков. Сумма для моего кармана была крупная, но зато я разом стал со всеми в хорошие отношения, и поистине скажу, что в школе учился более от товарищей, чем от самого Кутюра, который обходил нас раза два в неделю, и то весьма небрежно.

    По воскресеньям с раннего утра я отправлялся в Люксембургский музей, а после в Лувр и до одури глядел на французскую школу, в которой находил невыразимую прелесть. Всё, что я видел до сих пор в России, Германии, Италии и Бельгии, было бледно перед теми образцами новейшей живописи, которые доводилось видеть здесь. Приходя домой, я, конечно, создавал себе план той или другой последовательности, но, только что приступив к делу, видел, что я ничего не знаю и что сил у меня нет, чтоб писать что-либо мною задуманное.

    1857

    Будучи морским художником, я увлёкся Гюденом, ходил в его мастерскую, но когда повидал картины Эжена Изабе, то Гюден мне показался паточным и слабым. Жозеф Верне со своим ловким пошибом и сочинёнными пейзажами тоже меня не удовлетворил. С ним я был знаком ещё по картинам в петербургском Эрмитаже. Рокеплан, писавший фигуры нормандцев, был колоритен, но сочинения и натяжки за волосы эффектов заместо реальной натуры тоже меня не трогали. Оставалось пойти к Изабе. Я жил от него очень недалеко. Авеню Фроше был художественный центр северного Парижа. В глубине её стояла огромная липа, и под этой липой после завтрака в хорошую погоду все художники этого околодка собирались покурить, и тут велась самая живая беседа, где Изабе был председателем.

    Раз как-то я туда пробрался и стоял поодаль, робко глядя на живого и бойкого Изабе, маленького, но крайне энергичного, и одолевала меня дума, как бы с ним сойтись. Мой сожитель Жирарде его не знал лично, но дал совет подойти к нему: "Скажите, что вы такой-то, и просите позволения осмотреть его работы". Так и случилось. Изабе принял меня очень ласково. Узнав, что я пенсионер Академии и моряк, стал расспрашивать про наш флот и под конец спросил меня, что я здесь делаю. "Хочу учиться, но, право, кроме вас не вижу ни одного специалиста этого дела. Не примите меня за дерзкого и навязчивого человека и, ежели возможно, то не откажите указать мне, что я должен делать". Тут я ему сказал, что имею заказ от Государя Николая Павловича писать историю Крымской войны, к которому я сделал этюды на местах, но просто боюсь приступить. Последнее его заинтересовало, и он ласково сказал мне: "Очень буду рад вам быть полезным, приходите ко мне, приносите ваши работы, и я всегда дам добрый совет".

    Радость моя была великая. Я притащил к нему мои этюды, говоря, что хотел бы сделать картину к выставке. Он выбрал у меня вид Константинополя и сказал: "Попробуйте сделать этот вид. Придумав освещение, составьте и начертите картину, напишите эскиз, и я приду к вам, чтобы сделать замечания перед началом письма".

    Через десять дней ко мне пришёл Изабе. Поглядев на трёхаршинное полотно, молча потребовал уголь и вдруг посредине картины на скате горы бойко начертил два гигантских тополя, которые разом заполнили пейзаж и отдалили Золотой Рог на необозримую даль. "Ге-е,- сказал он протяжно,- это вас пугает? Не бойтесь и продолжайте. Эскиз ваш красками мне очень нравится. Начинайте, и когда подмалюете, то скажите". Уходя, ещё раз взглянул на полотно и говорит: "У вас в этюдах я видел кладбище. Вы его поместите под кипарисами-это будет уместно!".

    Через неделю я к нему зашёл. Он был один, работал над громадной картиной "Пожар парохода ,,Австрия"". На бурных волнах плыл громадный пароход. Корма была высоко поднята, а с неё на обрывках снастей спускались люди в катер, падали и тонули. Вся корма была занята публикой, и чёрный дым с пламенем составляли сильную колоритную массу на сером небе. Движение в фигурах и во всей обстановке было могучее, колорит Изабе играл здесь во всей красе, и я просто ошалел, стоя раскрывши рот. "Ну, что вы скажете, ге-е?" Я молчал. "Ну, вы моряк, знаток линий корабля, как вы на это смотрите?"

    Тут я только обратил внимание на корпус судна, подошёл поближе к холсту и отступил назад, прикинул невольно палец к глазу и всё-таки молчал. "Ну, нашли что-нибудь, не бойтесь, говорите!" - "Да,- говорю,- корма-то у вас не в пропорции с длиною парохода, линии, кажется, очень быстро падают к носу".- "Ге-е..., да, это правда, пожалуй, только не задавайте много работы, сообразите, что фигуры уже написаны".- "Фигуры с кормы останутся все на месте, да,- говорю я,- и боковые тоже не понадобится переменить, только корпус судна, и то от половины до конца".- "Ну, возьмите мел и чертите".- "Не могу,- был мой ответ,- позвольте сперва наметить вам остов на полу мастерской, тот же размер, и коли убедитесь, что я прав, тогда и к картине приступим".- "Умно!"

    Тотчас, отодвинув картину назад, Изабе запер двери на ключ, велел мне снять сюртук и начал разбивать со мной на полу пароход, размеряя муштабелем величину кормы, по которой я вычертил ему сообразно горизонту линии парохода. Минут через 25 работа была окончена. Изабе взобрался на лестницу и, оглядев чертёж на расстоянии и с высоты, сбежал быстро вниз, поцеловал меня и сказал: "Ну, вы перспективу корабля знаете. И я её знаю, да слишком иногда на себя надеюсь и не прибегаю к магическому шнуру, по которому вы всё так скоро вычертили. На сегодня довольно, приходите ко мне завтра к 8 часам, и тогда мы это перенесём на картину". И точно, на другой день к полдню все линии были выправлены, фигуры остались почти нетронутыми, и картина только требовала последних ударов молодецкой кисти великого мастера.

    С этих пор Изабе ко мне стал крайне ласков и внимателен, часто заходил в мастерскую, приглашал меня к себе на домашние вечера, где я познакомился с многими сильными художниками того времени. Через посольство я был представлен Орасу Верне. Через него узнал знаменитого Энгра, Поля Делароша. После узнал Коро, Добиньи, Руссо, Тройона, Марилла и Декана.

    Тут я узнал, кто такой Марилла. Этот гениальный художник имел несчастье получить венеру, она бросилась ему на мозг и довела до сумасшествия. Я застал его ещё в положении, что рассудок не был совсем помрачён, и потому, часто сидя в саду Клиши, беседовал с ним о его роде живописи и, дивясь его сильным краскам, полным гармонии, узнал, что он был педант по части их производства - сам их тёр, в особенности кобальты и настоящие ультрамарины и белила, потому они и имели такую тонкость. Да кроме того никогда он не употреблял ни сикативов, ни масел. В минуту отсутствия разума он чертил на стенах парка разные восточные архитектурные задачи и вдруг падал в обмороке. Через полгода он умер - тихо и почти без сознания.

    Конечно, я тогда не сознавал, что судьба привела меня жить в Париже в такой чудной плеяде художников, каковыми оказалась теперь эта знаменитая школа людей 1830-х годов, как её называют французы. В это время возникали уже таланты Жерома, Бугеро, Зиема-колориста. Были учителя, как Энгр, Поль Фландрен, великий колорист Эжен Делакруа и гениальный Мейссонье. Ари Шеффер считался и тогда не великой единицей, хотя по его сентиментальности он был замечен и любим дамами. Роза Боннер уже становилась замечательной художницей.

    Вот написал я свой "Константинополь", его приняли в Салон, порядочно поместили. Изабе был доволен, хотя ругал за то, что пишу грязно. Картину, на счастье, купила у меня г-жа Занодворова (сибирячка), так что я разбогател и свободно мог ехать на этюды в Нормандию и Бретань. Изабе указал мне два места - Марло и Дуарнен, где я провёл всё лето до глубокой осени с моими товарищами Лагорио, Чернышёвым и обоими братьями Клодтами, Константином и Михаилом. Жили мы здесь довольно дёшево, за три франка в сутки, и весело. Работали серьёзно.

    Возвратились в Париж. Нас, русских художников, оказалось множество. К вышесказанному прибавлю скульптора барона Бока, поляка Сташинского, декоратора Бочарова, гравёра Серякова, Хлебовского, Худякова и прочие - до 30 человек.

    Я уже сказал выше, что здесь проживал гравёр по дереву Серяков. Был он человек талантливый. Прошёл трудную школу жизни. Как кантонист образования не имел, но тоже пускался впоследствии в литературу и в "Русской старине" упоминал об этой эпохе, что здесь описываю, выставив нас всех кутящим людом и только себя благообразным умником, тихим и трудолюбивым. Всё это неверно. Мы, точно, жили бойко, но пьяниц и гуляк между нами не было, напротив, работали усердно.

    1858

    В числе русских людей проживал здесь Николай Арсентьевич Жеребцов - умный человек, когда-то инженер путей сообщения, товарищ министра Мельникова, богатый - не богатый, но тароватый. Я часто бывал у него в доме и познакомился с будущею моею женою, девицей молоденькой, институткой, весьма миловидной.

    В это время возникла мысль у русских парижан о постройке храма посольского, который всё скрывался под наёмными крышами. Благодаря Наполеону III получили позволение воздвигнуть его самостоятельно. Орудовал тут сильно наш известный умный отец Васильев, Иосиф Васильевич. Принимал также живое участие кн. Николай Орлов, впоследствии наш посол в Париже. Сборы шли успешно. Государь и царица тоже дали здоровую лепту. Место было куплено в улице Дарю. План составил архитектор Кузьмин, а строителем был мой друг Иван Васильевич Штром.

    Будучи хорошо знаком с кн. Орловым ещё в юности и видя, что кругом него ходят разные барыни, жаждущие доставить работу по росписи храма своим мужьям и протеже, я обратился к нему с просьбою пригласить к этому делу моих товарищей, русских пенсионеров Сорокиных и Бронникова, проживающих в Риме, людей уже бывалых, с делами православия знакомых. Он мне обещал. Поп тоже был на моей стороне, но юлила тут сильно г-жа Рубио, урождённая Кологривова, настойчиво ратуя за своего мужа, бездарного портретиста, жившего когда-то в Москве.

    Пришёл я к князю, он в это время был женихом графини Трубецкой, и, как на грех, столкнулся у него с г-жей Рубио. Мы сидим молча, ожидая выхода князя. Баба не вытерпела, подошла ко мне и говорит: "Вы господин Боголюбов?",- "Да, так точно".- "Вы хлопочете и перебиваете работу у моего мужа, рекомендуя каких-то своих товарищей, людей неизвестных, тогда как мой муж человек громадного таланта!"-"Не спорю,-был мой ответ,- но он, во-первых, не православный, церковной нашей живописи не знает и, верно, будет писать итальянские католические образа, что нам вовсе не нужно. А ежели захочет подражать византийским, то на это нужны годы изучения. А что касается до моих товарищей, которых обзываете людьми неизвестными, то ошибаетесь, они пенсионеры, строго окончившие курс Академии. Тогда как ваш муж - человек без всякого диплома". Барыня возвысила голос, люто назвала меня интриганом, но тут на наш шум вышел кн. Орлов. Г-жа Рубио вдруг сделалась весьма слащава, полезла в карман, из него вынула маленький молитвенник и вручила князю, сказав: "Вера да укрепит вашу невесту, чтоб быть достойной подругою жизни такого прекрасного человека, как вы, князь". Несмотря на то, что у Орлова был один глаз, а другой был выбит под Силистрией, но я ясно заметил, что эта сладкая выходка после ругани его покоробила. Не желая ставить его в щекотливое положение, я его спросил, когда его могу видеть и поговорить с ним о деле, получил ответ: "Завтра, в то же время".

    Не знаю, что тут изрыгала эта особа на мой счёт, но на другой день я выслушал от князя окончательное "Да", что мои товарищи будут расписывать храм, о чём он хотел писать Великой Княгине, дабы им продлить срок пребывания за границей, если потребуется.

    Через полтора года храм был расписан Бронниковым, Сорокиными Евграфом и Павлом. Руководил работами Евграф, и храм до сих пор говорит в пользу моих товарищей, которых, к сожалению, отец Васильев наградил весьма плохо, даже не уплатив должного. Но мир праху этого умного иерея. Не в пользу его ещё случился такой эпизод: он потерял записную дарственную книжку, не имея ей дубликата. Говорил, что оставил у извозчика в карете и что все поиски были тщетны, а потому и счёты по церкви остаются на его совести, но всё-таки такого попа, умного и ловкого, наша паства ещё не видела, да и не увидит.

Александр Иванов

    Сюда приехал со своею картиною из Рима Александр Андреевич Иванов , завезённый В. Кн. Еленою Павловной, которая всегда ему протежировала. Сидя у себя на улице Бреда, я был удивлён его внезапным ко мне появлением, но вскоре, увидя его благодушное настроение, очень был польщён доверием ко мне и предложил ему свои услуги самым чистосердечным образом. Дело было к вечеру, вычистил свою палитру и пошёл с ним обедать по его просьбе в ресторан, где всегда пользовался столом. Дорогой говорю ему, что трактирчик плох, что, быть может, он ожидает роскошного обеда, но так как мои средства не бойки, то и обедаю за 1 франк 25 сантимов с хлебом вволю и даже полбутылкой вина.

    "Да, это совсем в моих средствах",- сказал он, и мы уселись за маленький столик грязненького кабачка. Подают суп в налитых тарелках, только что я хлебнул первую ложку, Александр Андреевич выхватил у меня её и подставил свою. Я смутился, ничего не сказал, и мы продолжали обедать, только он как бы нечаянно брал и ел мой хлеб, подкладывая свой. Пообедав, мы пошли на бульвар в кафе, пили кофе без приключений, говорили о Риме, Гоголе, его приятеле, и о том, что нелегко ему было после 24 лет оставить Вечный город, чтобы везти свою картину в Петербург со страхом и трепетом, что его уже там давно забыли и что он плохо верит в свой успех.

    На другой день он повёл меня на железную дорогу в пакгауз, куда был выслан громадный ящик с его детищем. Осмотрели, цел ли он. и, найдя в благополучном виде, я ему устроил, что его подержат в магазине до отправки в Петербург за самую умеренную плату, чем он, видимо, был доволен.

    Обедали мы постоянно вместе, и в это время обсуждался вопрос, как бы похитрее поместить ящик на платформу железнодорожного вагона, ибо прежней отправкой он был недоволен. А дело состояло в том, что по случаю длины ящика, выходящего за края платформы, его пришлось поставить полудыбом, подложив подпорки, которые легко могли свернуться в пути и причинить крушение. Поперёк, чтобы занять один вагон, или по диагонали класть ящик тоже было дело неподходящее. Так прошло три дня. Невольно и я ломал голову, как бы это устроить, и, наконец, додумался: "А вот нельзя ли возвысить картину над платформой, положив её на подставки, так, чтобы ящик лишнею переходящей длиной лежал над другой, за ней следующей, не касаясь?". Уперши перст в лоб, он задумался: "Да как же-с это, начертите-с". Я изобразил ему в профиль мою систему, он долго думал и сказал: "Умно-с и практично-с, только, пожалуй, будет драгоценно-с".- "Да нисколько,- говорю ему,- товар будет лежать на следующей платформе плоский, низкий, и я думаю, что дело можно устроить".

    И пошли на другой день на Северный железнодорожный вокзал. Отыскали распорядителя поездов и два часа битых говорили и выговаривали постановку картины на поезд. Француз был очень мил и добр и согласился устроить дело даже с передачей условия за границу, и Александр Андреевич остался вполне доволен, сказав: "Да, и у них есть порядочные люди-с, но не надует ли-с?".

    В Париже проживал мой хороший знакомый по Риму Павел Михайлович Ковалевский с женою. Зайдя к ним, я рассказал причуды Иванова, на что получил ответ: "Да, ведь, когда мы жили с ним в Интерлакене до приезда сюда, то он в гостинице проделывал всякие штуки и постоянно выхватывал наши тарелки с кушанием и пил налитые стаканы. Он боится отравы, разве вы это не заметили?".- "Ну, теперь я соображаю, что это так, а потому и буду действовать сообразно". То же подтверждает в своих очерках римских и И. С. Тургенев.

    "А каково здесь посольство-с?" - спросил у меня Александр Андреевич. "Да это люди не дурные, вежливые".- "А вы их знаете?" - "Знаком,- говорю,- даже у посла обедал раза два".- "Вот как! Ну так отрекомендуйте меня-с!" - "Да как вас рекомендовать, ваше имя так известно, что мне, право, неуместно быть вашим предтечею, коли вы написали настоящего и так славно!" - "Без острот, пожалуйста-с, а попросту-с мне не хочется испытать отказ, а вам нипочём-с".

    Делать нечего, я пошёл к секретарю Гроту, сказал ему, чтоб устроил порадушнее приём нашего славного художника, он взялся за это с удовольствием, ручаясь за полный успех, сказал: "Да я сам заеду к Иванову, сделаю ему визит и приглашу к послу". О всём этом я пошёл сказать Иванову, не застал его дома, но к обеду он зашёл ко мне. Выслушав мой отчёт, он вдруг вскинулся за всё очень благодарить. "Но за визит г-на Грота не благодарен-с".- "Да почему?" - "А я никому не говорил своего адреса, кроме вас, и вы меня предали-с, я должен переменить отель, да-с".- "Извините, право, не сообразил".- "Да, это всегда молодёжь ничего не думает, ну, так как же быть, я перееду-с".- "Да, ради Бога, не делайте этого, я устрою, что Грот напишет вам письмо".- "Хорошо-с, не мне, а на ваше имя с передачей".

    Что делать, надо опять пойти в посольство, но на этот раз так счастливо, что г-н Грот возложил на меня приглашение к послу, которое я и передал Иванову.

    "А вы не пойдёте-с?" - "Да меня не приглашали".- "Очень жаль, было бы приятнее". Тут начались расспросы о галстуке, о фраке и даже было сказано: "А сапоги, нет нужды, что не лакированные? Я таких никогда не носил".

    Приёмом гр. Киселёва Александр Андреевич остался крайне доволен. Около часа после стола посол с ним беседовал, предложив ему письма в Петербург рекомендательные, и так очаровал, что на другой день, когда мы свиделись, Александр Андреевич сказал:

    "Здесь, как на железной дороге, есть люди обходительные!".

    Раз как-то я хотел с ним завести речь о французской современной школе. Но съел гриб! Иванов ровно ничего не сказал, а задал вопрос, сколько дают на водку гарсонам, когда оставляют отель.

    Пришёл, наконец, день отъезда в Россию. С раннего утра накануне пошли на железную дорогу, при нас установили картину на платформы, Иванов пробовал связки верёвок, и когда мы уходили, то раза три оглянулся и молча останавливался. На другой день я его проводил. Он очень любезно со мною распрощался, благодарил, сказав: "Хотел бы я вам послужить чем-нибудь".

    Но судьба не привела мне случая более его видеть. Знаю по рассказам, что много тревоги перенёс этот знаменитый человек и всяких невзгод. Виною была всё-таки его бесхарактерность и неопытность в жизни. Друг его Солдатёнков, купец и кулак, постоянно его сбивал с толку в переговорах с Двором о цене его картины, которую он менял несколько раз. Всё это его сильно волновало, и так как время на ту пору было холерное, то после обеда у гр. Кушелева он захворал и скончался.

    Жаль! Не удалось этому славному русскому деятелю пожить всласть после своего торжества. Целая серия религиозных картин, им задуманная, осталась им не осуществлённой. Картина его "Христос и Иоанн Креститель" стоит теперь в Румянцевском музее в Москве . Конечно, это вечный памятник славы художника. Но есть невежды, которые позволяют говорить о ней непочтительно, как о выцветшем ковре, не углубляясь в её рисунок, самый строгий, и гениальную композицию.

    Я когда гляжу на неё, то вижу прежде всего Христа, а потом уже замечаю колоссальную фигуру Иоанна и всех его окружающих, хотя первый помещён на дальнем плане картины. А когда всмотришься в его черты и образ, то невольно скажешь, что разве Тициан в своей картине, что в Дрездене - "Воздай Божее Богу, а кесарево - кесарю", может встать рядом с выразительным лицом Христа Спасителя творчества гениального Александра Андреевича Иванова.

1856-1858 Следующий фрагмент


В начало