Предыдующий фрагмент


А. П. Боголюбов.
Записки моряка художника
(фрагмент книги)

Наставник Цесаревны

1871

    Наступил февраль месяц 1871 года. В Брюсселе стояла стужа, платья тёплого у меня не было, а я всё-таки решил ехать в Россию. По приезде стал снова преподавателем - руководителем при Государыне Цесаревне. В это время в Аничковом дворце ставилось много живых картин и игрались спектакли. В этих забавах я принял живое участие. Театр был устроен Монигетти в Белом зале. Стены драпировались чудными гобеленами, купленными у Скорятина, так что стиль ампир залы был неузнаваем. Ставились картины живые весьма роскошно. Цесаревич принимал во всём живое участие, и тут я ещё более познал в нём любовь к изящному. Я имел хороший этюд грота св. Розалии в Палермо. Сделал эскизы, декорации прекрасно написал мой товарищ Бочаров, пригласил к участию самых красивых девиц высшего круга. Тут была г-жа Ланская, впоследствии г-жа Шипова-Скобелева, потом княгиня Белосельская, кн. Барятинская, урождённая гр. Стенбок, князь Владимир Антонович Барятинский, князь Голицын, камергер Цесаревича, граф Нирод и пр. и пр. Всё это было одето в роскошные итальянские костюмы. Тут были англичане с красной книжкой Бедекера и народ. Гробница св. Розалии была написана тоже с натуры, и на церковном аналое стояли канделябры, лежала книга Евангелие и стоял крест. Для довершения иллюзии при поднятии занавеса с аккомпанементом органа раздалось пение г-жи Латошацкой "Аве Мария" Гуно. И когда занавес упал, то восторг был всеобщий. В числе зрителей была Государыня императрица Мария Александровна, которая 3 раза просила повторить картину и по окончании вечера подозвала меня к себе, благодарила и ласково заметила: "А крест и книгу лучше бы было не вводить в обстановку". Далее шла картина "Ангел", взятая из поэмы Лермонтова "По небу полуночи...". Здесь позировала А. В. Жуковская. Поза была весьма трудная, ибо приходилось быть подвешенной на воздухе на железных скобах, протянутых через облачную декорацию. При этом опять был слышен романс и стройный его аккомпанемент, произведший общее одобрение. Далее шла сцена из Кальдерона, когда женщина в отчаянии, с распущенными волосами бросается в море. Тут музыки не было, но всю прелесть сосредоточила на себе г-жа Ланская, обладавшая всеми качествами, чтобы выполнить эту картину. Поза опять была трудная, ибо опять приходилось быть подвешенной. Волны моря я осыпал слюдой, от чего получился лунный блеск на воде, что советую употреблять декораторам как могучее средство.

    Кроме того, в Аничковом дворце частенько давались вечера с танцами. Публики было немного, но зато все веселились, не толкаясь, и просторно садились за роскошные ужины, за чудо сервированные столы. Для чего верно служила богатая дворцовая сервантная.

    Продолжая бывать у Её Высочества для занятий, в одно утро, следя внимательно за её работой (она копировала Мейссонье), я вдруг почувствовал, что меня как бы пошатнуло. Я побледнел, Великая Княгиня обратила на меня внимание и тотчас же приказала подать льду и воды. Намочив салфетку, я положил её на голову и думал, что очнусь, и хотел продолжать работу, но дурман мой не проходил. Пришёл Цесаревич, пригласил завтракать, но я отказался и едва добрался до друга моего, доктора Густава Ивановича Гирша, который осмотрел меня, посадил в карету и отвез домой, где признал мозговой удар .

    На другой день приехал ко мне С. П. Боткин, и оба они решили, что есть разрыв, что дело нешуточное и нужен полный покой. Но не по натуре моей было это новое положение.

    В это время я был призван в члены Совета Академии художеств вместе с Гуном и Ге. Все мы дружно желали пользы учреждению и хотели работать. Но пришлось умерить свой пыл и предаться уходу докторов. В течение двух с половиной месяцев, ежедневно из Аничкова дворца являлся ко мне ездовой узнать о здоровье. Тоже часто бывали и из Зимнего от Её Величества Государыни императрицы. Такое внимание утешало меня в моей болезни, я стал медленно приходить в себя, так что в мае месяце мог выехать за границу в Карлсбад, Теплиц и Рим . Воздух, диета и воды меня немного поправили, но тяжесть и дурман головы не покидали, но я уже мог говорить без уродливых ужимок и самочувствие правой стороны почти вернулось.

    Рим мне был знаком. В нём я провёл 2 года моего пенсионерства, а потому и не предавался осмотру его достопримечательностей, но отыскал моего академического товарища, профессора Фёдора Андреевича Бронникова. Вспомнили с ним нашу былую молодецкую жизнь и всех наших товарищей. Друга моего я нашёл болезненным - он страдал расширением аорты, потому работал мало в своей мастерской, в которой я начал понемногу работать, но силы мои были очень слабы, так что решил подождать работы с натуры.

Слово и Кисть

    У кого есть мастерская, кто из художников живёт хоть немного оседло, сейчас заведутся знакомые и любители. Что это за люди, разобрать их почти всегда трудно, когда они начнут говорить с вами про ваши картины и талант. В искренность слов этих ценителей и любителей я никогда не верил. Но скорее меня наводил на раздумье отзыв совсем простого человека-простолюдина, чем восхищённая речь образованного сословия, от которого часто приходилось слышать: "О, вы вечно будете жить в ваших творениях, они не умрут, и потомство всегда будет вас знать и помнить!". То же говорят литераторам, актёрам, поэтам и, наконец, фотографам и фокусникам, для которых во Франции пристала очень хорошая кличка "Иллюзионист".

    Но часто, не предаваясь обольщениям, у меня назревало желание уяснить себе, ну кто более способен из нас, художник или писатель, действовать образовательно на людей, и я всё-таки пришёл к убеждению, что слово живое всегда значительнее всякой картины или всякого художественного изображения действует и западает в душу человека. По-моему, картина или рисунок - всё это только одна сторона природы, один фазис творчества. Скульптура уже более даёт понятие всестороннего в художестве. Вы её обходите отовсюду она должна напомнить вам то, что преследовал мастер в своей задаче, и иллюзия часто бывает полная. Тогда как картина, правда, увлечёт вас, заставит задуматься, вглядываться, даст вам даже должное настроение себя понять и причинит наслаждение. Но это кратковременно, и какой бы сюжет её не был, всё-таки вы можете ещё что-либо досказывать и желать. Возьмите же поэзию или литературное первоклассное произведение. Оно доставляет совсем другое чувство. Вы следите постоянно с полным интересом за характерами людей, их страстями, пороками, доблестью. Часто часами вы находитесь под впечатлением прочитанного. Мораль вас врачует, доводит до сознания своих недостатков или причиняет тихую радость. Творчество поэта так же увлекательно. Я не говорю о Пушкине, Лермонтове, Жуковском, это столпы нашей литературы. Но Кольцов и даже Фет, хотя писавший эскизно, не договаривая,- сколько возвышенного чувства в них и сколько наслаждения вникать в душу! Гоголь, Грибоедов, Тургенев, Достоевский, Гончаров и прочие - сколько они образовали и развили людей, давая мягкость закоснелым чувствам и согревая любовь к своей Родине звучным и стройным, как хорошая музыка, слогом. А наши картины, способны ли они дать всё, что я сказал? Нет! Да и смотреть их труднее всякому человеку и делать оценку, не будучи достаточно развитым и подготовленным. А как подойдёте вы к германским мыслителям-художникам, каковы Корнелиус, Каульбах-отец, Миллиоти, Ретель и другие, то тут уж ровно ничего не поймёшь, так они далеки от живой и доступной натуры, чтобы быть понятыми созерцателями. И поневоле вспомнишь гоголевского капитана Копейкина, который, подходя к дому великого человека, дивился швейцару, заслонявшему вход, думая, как бы не запакостить собственными прикосновениями ручку парадной двери, которая должна была быть открытой настежь для доброго дела генералами и богачами. Так всякая бесхитростно, но верно написанная картина должна быть доступна человеку, и ежели он ещё образован и знающ, то, конечно, получит полное удовлетворение.

    В Риме я нашёл старых знакомых. Старик Корроди - акварелист всё так же добросовестно и скучно исполнял свои акварели, снимая камерой-лючидой контуры местности. Два сына его, которых я знал детьми, теперь стали художниками-пейзажистами. Посетив их мастерскую, я увидел бойко накрашенные холсты окрестностей Рима и Неаполя. Это не были художники, а спекуляторы, бессовестно хватавшие форестьеров [Путешественников (франц.).], всучивая им свои произведения. Вся студия кругом была убрана ими, и так как место было дорого, то они ухитрились вращать картины на стенах, что было занятно. Младший писал по чести, но старший гнул дуги непаренные и закатывал такие голубые небеса и жёлтые закаты солнца, что, право, не хуже И. К. Айвазовского, у которого они порядочно понаворовали его способов писания.

    Проживал здесь мастер испанец Фортуни, а с ним целая плеяда подражателей его оригинальной живописи. Но все эти воришки были жалкие по уму и технике, когда приходилось сравнивать их с великим мастером. Фортуни, точно, был гений своей страны и века, враг рекламы. Он никогда не выставлял своих картин на выставках, но вся Европа его знала и высоко чтила. С ним я был знаком в Париже через Мейссонье, а потому встреча наша была вполне дружеская.

    Проживал здесь Михаил Петрович Боткин, великий собиратель древностей, с другом своим Серёгой Постниковым. Последний был очень добрый малый, крайне услужлив, но туп по таланту или бездарен.

    Часто ездили с Бронниковым в окрестности, во Фроскати и Олевано вспомнить старину. Что за прелесть эта Римская Кампанья и её окрестности! Как-то дышится свободно в этих деревнях и городишках. Или это потому, что здесь был молод и работал с увлечением. Я никогда не был акварелистом, хотя и учился у Корроди, но здесь Бронников обязательно пристал ко мне - давай работать акварелью. И вот мы с ним мазали бумагу, драли  её и, наконец, всё-таки кой-как наладились. И с тех пор я не считаю себя мастером, но работаю водными красками и даже продаю свою работу, что верно говорит, что она не совсем дрянь. Конечно, этот эксперт работы - прескверный, но, Боже, каким нужно быть талантливым, чтоб вас считали мастером . Акварель забитая, ровная - это пакость и тупоумие, хотя японцы и любители очень часто обольщаются такою техникою. Акварелист, который хочет силою краски подойти к масляной живописи, проваливается совершенно. Так же как и долбитель пунктиром. Я признаю акварель только, где вам кажется, что художник играл кистью, наливая краску пластами, которые иногда входят один в другой, сохраняя тончайший рисунок. Колорит тут всегда бывает условный, не бьёт силой, но убеждает вас и умиляет вкусом и лёгкостью. Так работают бог акварели Жакмар и его последователи. Оценку эту я пишу со слов знаменитого Мейссонье, который так же высоко ставил Фортуни как акварелиста. У нас в России я ставлю выше всех ученика моего А. К. Беггрова, а по части перспективных рисунков - М. Я. Виллие, который всё-таки принадлежал к труженикам акварели, но не свободным художникам. Прославленного по лёгкости в работе и производительности. А. Бенуа я не уважаю, потому что воздух он боится писать по сухой бумаге, а делает его только по мокрой, отчего он обычно похож на вату. Да и гонится он акварелью забить масляную живопись и рисует очень плохо.

    К осени я вернулся в Академию художеств, где было моё жильё. Стал ходить в Совет Академии, но заняться художеством не было возможности. Так тяжело и скучно Дожил я до 1874 года. Несмотря на то, что мастерская моя была только устроена, я всё-таки решил по возможности продать всю мою обстановку. Уступил Академии художеств за 1000 рублей пенсии в год 250 этюдов и около 500 рисунков, продал гобелены, стекло старинное и прочее. Оставил себе только серебро да бюро русской работы Екатерининской эпохи, которое отослал в Париж с намерением там жить для поправления здоровья.    

1872

    В течение этих годов, 1872 и 1873, я бывал у Её Высочества Цесаревны, но силы мои не позволяли быть ей полезным, как это было прежде. В Академии художеств конференц-секретарь Исеев стал оказываться тем подлецом, которым явился на 22-й год своего управления Академией, то есть вором и ссыльнокаторжным . Придумал он составлять новый устав Академии и набрал комиссию, пригласил туда профессора Иордана, Резанова, меня, Гуна, Гримма, Ге и академика Крамского. С первых 3-х сеансов мы увидели, куда он гнёт и что он себе выгораживает за положение. Его сторонники Резанов и Иордан, конечно, поддерживали его идею. На 3-й сеанс он нас оставил и просил под председательством Иордана оканчивать начатое дело. Конечно, всё время мы только ругались, подтверждая, что это подлость, но кое-что составили помимо Исеева, отдали президенту В. Кн. Владимиру Александровичу , который нас поблагодарил, а Исеев, конечно, спрятал его под спуд, выказав себя с Иорданом и Резановым полными негодяями. После этой проделки я, Гун и Ге ушли из Совета Академии.

    В конце сентября я уже снова был во Франции и так как погода стояла прекрасная, то и отправился заканчивать лето в художественную деревушку Барбизон, находящуюся на окраине леса Фонтенбло. Кто бывал там, так до сих пор может видеть следы работ с натуры лучших художников французской школы 1830-х годов в простых двух деревенских кабаках-трактирах, где они ютились. Тут же проживал знаменитый сподвижник той же школы Милле со своим семейством, не сознавая, что после его смерти он возвысится в ценах своих картин до баснословной цифры 750 тысяч франков за картину "Анжелюс", которую он продал торговцу Дюран-Рюэлю за 5 тысяч франков и был очень тем доволен. Знаменитые Руссо, Добиньи, Диаз, Дюпре, Коро, Марилла - все тут ютились годами, оставляя по себе память хозяевам гостиницы за их хлеб и соль, а иногда и просто платя за всё работой. В этих кабаках умные и практичные хозяева отделали приёмные комнаты от потолка до пола деревянными панно, на которых почти все художники пишут. Так и я намарал туда "Петербургское взморье", которое многие захожие торговали, но хозяин хочет за эту мерзость 2 тысячи франков, а потому она долго будет его собственностью.

    В ноябре я вернулся в Париж и тут в течение зимы весьма медленно окончил мои два образа - фрески в Парижской церкви, о которых говорил выше. Это мои самые большие картины по величине, жаль, что освещены они плохо, ибо тень арок бросает на них полосатый свет.

    Писать их приходилось с большой сноровкой. Ежели бы можно было их снять, что очень легко, и вынести на ровный свет, то верх воздуха оказался бы почти белым, так надо было рассчитывать на падающую тень . Я сказал, что их снять легко и вот почему. Делаю эту заметку для того, что, быть может, кто-нибудь из моих собратий сообразит, когда будет писать картины на стене и применит мой способ, или лучше - знаменитого Евгения Делакруа. Фрески, то есть живопись на стенах аль фреско или аль темпера, здесь можно отвергнуть вовсе как невыстаивающие по краскам и подвергающиеся трещинам, почему принято их заменять картинами на полотнах. Масляную краску накладывают на гладко подготовленную стену из состава белил (простых) и мелко толчёной смолы. Когда стена окрепнет, то самою картину намазывают сзади тем же составом и приклеивают на стену. Толщина той массы должна быть в большой палец. Положим, что стена треснула. Картина не лопнула, но отпузырилась. Тогда берут раскалённый прут, проводят им по верху картины, по массе, которая мгновенно тает, и картину свёртывают на палку. Стену снова поправляют и опять наклеивают. Но трещины на стене бывают так мелки и слабы, что холст и не отскакивает. Фрески в Сен Сюльпис стоят уже 60 лет, а мои образа 20 лет и более, что убеждает меня в доброкачественности этого изобретения. Тогда как ступайте в храм Спаса в Москве и посмотрите, каково будущее тамошней фресковой живописи. Она уже начала трескаться и, конечно, так как масса состоит из штука, висящего на проволоках, рухнет со временем молящимся на головы.

    Способ этот я сообщил в Совет Академии, где заседал знаменитый строитель архитектор Тон.

    Я, конечно, был тогда только что испечённый профессор и потому был робок и безответно выслушал его ответ, поддерживаемый Резановым: "Э, батюшка, нам фрайцузятины не надо! Мы сами знаем, что делаем!". А масса эта, как я сказал выше, удобоплавима, да потом, так как смолиста, состоит дурным проводником сырости.

Предыдующий фрагмент1871-1872


В начало