1861-1862

    1861
 

    Месяца через два я уже снова был петербуржец. Старые товарищи мои, моряки, меня душевно приняли, а милый сослуживец мой по "Камчатке" А.С. Горковенко встретил меня стихами:

    Я видел Рим - величия погост!

    Венецию в её златой порфире, -

    Но Поцелуев мост

    Милее мне, чем Понте деи Соспире!

    Я поселился в Академии. Августейший президент наш В. Кн. Мария Николаевна предложила мне безвозмездно брать учеников Академии - пейзажистов на выучку. Молодежь стала ко мне ходить(46). Я им проводил мои европейские взгляды на искусство, рекомендуя писать поболее этюдов с натуры и не набросками, как у нас начинается летняя работа художников, а окончательно и сознательно. Из всех молодых людей я встретил талантливого одного только И.И. Шишкина и потом, через два года, Орловского. Остальное всё было очень посредственно и тупо. Был ещё Дюккер, но тот скоро сделался пенсионером, и я его уже знал позже, в Дюссельдорфе, где он поселился совсем, составя себе почтенное имя.

    Не видел я никогда Москвы. Я туда поехал(47) на свидание с моим родным братом и другом Н.П. Боголюбовым, тогда рязанским помещиком. Радостна была моя встреча с ним после 6 с половиной лет разлуки. Наговорившись досыта, мы пошли бродить по Белокаменной. Не думал я никогда, чтоб этот православный город так на меня сильно подействовал! Щетинистый Кремль с его башнями, Василий Блаженный, соборы скученные, всех возможных стилей и архитектур, Замоскворечье - всё это было так чудно, так оригинально! Здесь нет ничего своего, если хотите, - всё краденное. Но есть одно - это гений усвоить взятое и воспроизвести такие прелести! К сожалению, наша русская архитектура не имела более таких мастеров, какие были. Стали работать в этом духе и направлении, но до сих пор были только счастливые попытки. Россия ждёт, как она дождалась Пушкина и Лермонтова и в живописи Александра Иванова, гениального зодчего, который двинул бы снова эту прелесть и создал бы настоящий русский стиль! Но не петухов и коньков и не полотенчатое кружево на зданиях с пёстрыми красками нам нужно, которыми так восхищается В.В. Стасов.

    По делам картинным надо было отправиться к Кузьме Солдатёнкову, московскому меценату. Он первый подошёл ко мне и предложил покровительство. Надо было быть вежливым, да, пожалуй, и искательным, ибо я только что начинал жить своим трудом. На Мясницкой стоял его барский дом, хотя мне показалось странным, как у такого богача в палисаде стоит лавочка, это уже как-то по-купечески! Встретил меня его холоп-художник, проживавший у него на хлебах и побегушках, Раев. Я знал его в Риме за бездарность. Он был опять с бородой, хотя мы её хоронили когда-то в Риме в пьяной процессии на Monte Mario. "Подождите, - говорит, - он сейчас придёт". И вот я в полуприхожей присел со старым знакомым - вспоминали Рим, наконец, всё выговорили, что следует, а Солдатёнкова всё нет. Прошло минут 20. "Да не лучше ли зайти в другое время?" - "Нет, погодите". И, наконец, всего через полчаса, вижу, идёт, вольно болтая руками, с какими-то двумя кафтанниками купеческого богатого пошиба, сам хозяин.

    Он даже не кивнул на мой поклон, а до крыльца проводил дельцов и потом строго подошёл ко мне, даже не подав руки, и сказал: "А вы "Амстердам" продали, я читал в газетах, - ну так мне с вами нечего делать, прощайте-с". - "Да позвольте, Кузьма Терентьевич, ведь вы помните условие. Его Величество мне сделали честь поместить мою картину в Эрмитаж, ведь это было оговорено". - "Знать ничего не хочу - вы не сдержали слово..." Тут я прервал его речь, кровь хлынула мне в голову, и я сказал: "Не я же к вам навязывался, а вы подошли ко мне первый. Теперь знайте, что я, во-первых, дворянин и художник, обращения такого с собой не терплю, сожалею, что я замарал свои подошвы вашей обителью. Вы хам, и ничего более". И мы повернулись спинами. В передней бледный Раев говорит мне: "Да как это вы! Ведь он бы с вами сговорился. Зачем погорячились". - "Так и нужно этому прохвосту, чтоб кто-нибудь его вразумил. Прощайте, жалею вас, что вы должны жить под крышей этого скота".

Волга. От Твери до Астрахани

    В Москве мы порешили с братом принять приглашение от директора пароходства по Волге "Самолёт" Б.А. Глазенапа, старого флотского знакомого, весной плыть по Волге от Твери до Астрахани для составления путеводителя. Брат взял литературно-описательную часть, а я - иллюстрацию. Выговорили себе при этом право взять с собою своих жён и в половине мая поплыли и даже могли припевать "Вниз по матушке по Волге", ибо путешествие было интересное, а тем более для меня, который и моряком и художником столько прожил за границей, не имея понятия о своём отечестве.

 

    Так как на радостях я болтал всем об этой поездке, то весть дошла до Василия Александровича Кокорева, который пригласил меня к себе на разговленье в его дом в Эртелевом переулке и тут просил наперво написать ему Нижний Новгород с ярмаркой, Казань и Ярославль, предложив за каждую картину по 3 тысячи рублей. На другой день прислал с артельщиком 3 тысячи задатку на путевые издержки. Ну как не сказать, что это добрый человек! Ну, подумал я, ты не Кузьма-свинья, а широкий человек. Я его никогда не знал, и что ему во мне, кроме разве сознания, что он поощряет молодого художника. Кокорев был старовер. На разговенье у него было пропасть чиновного народа. Но что всего было интереснее, что весь двор был накрыт столами, на которых стояло всякое яство для бедняков, и их, как друзей своих, он лично угощал!

А.П, Боголюбов. Крестный ход в Ярославле

    Кто хочет знать Волгу 1861 года, тот пусть прочтёт книгу "От Твери до Астрахани" Н.П. Боголюбова(48) и, право, поучится, ибо составлена она была добросовестно и долго служила лучшим руководством.

 

    Теперь уже нет тех красот на матушке. Бывало, тут плыли по течению, как белые лебеди, расшивы, да мокшаны, да беляны. Шныряли струги да шатики. То, вдруг, встречалась чудовищная коноводка с многими подчалками и завознями. На ней бывало до 100 человек рабочих да до 8 лошадей, чтоб двигать кабестан и тащить чуть ли не целый флот. Кругом были "галдареи" да "сокольники" (нужники), расписанные хватом-маляром по сторонам. Тут был и "Гинарал", и "Девица-душа", и "Ванька с Танькой". На носовых поперечных скрепах расшив и мокшан малевались "глазища" (глаза), чтоб вперёд смотрели, а над каждым - где солнце, где луна, чтоб светили им. Бока их, кормы и рубки украшались резьбой характерной. А на высоких мачтах висели вымпелы и на маковке и по вантам блестели жестяные блестки. По берегу шли вереницей бурлаки с песнею, то заунывною, то лихою и отчаянною. Тогда и курган Стеньки Разина казался ещё живым, и невольно легенды разбойничьи рисовались при виде этих песчаных обрывов. И Царёв бугор сильно на меня действовал. Да мало ли там дивных воспоминаний удалой русской жизни, заканчивая Каспием, где тоже были шалуны.

А.П. Боголюбов. Бурлаки - kb

    Сперва от Твери мы шли на мелких пароходах с пересадкой, а когда пришли в Нижний, то тут плыли на больших пассажирских. В это время самолётский флот паровой был в полной исправности, и кухня была даже хороша, так что останавливались мы где день, где два, а где и по неделе жили. Везде на пристанях встречали товарищей-моряков, которых перетянул к себе Глазенап. Были и командиры из флота. В Нижнем я сделал этюд с ярмарки - от Колокольного базара. Картина эта, как и "Казань", теперь находится у Цесаревича Александра Александровича в Царском Селе, во дворце, где много моих этюдов, купленных впоследствии у Кокорева(49).

    Потом долгий этап был для меня в Казани, где, между прочим, был следующий случай. Было воскресенье, вышел я на этюд рано. Утро стояло чудное. Река Казанка сильно мелела, отчего отражения барок ломались и гнулись, как пряники, следуя контуру дна, а вдали синели стены города с колокольнями и башнями. Солнце заливало всю эту картину чудным тёплым светом, и работалось как-то с удовольствием. Вижу я, что с соседней барки сходит красная рубаха с гармоникой и писарь в форменной одежде. Ко мне они подходят и, стоя сзади, начинают вести следующий разговор. Красная рубаха спрашивает: "Это он что делает?". Подумав, писарь отвечает: "На плант снимает!". - "На плант! Да для чего?" - "Да так себе, видно, надо". - "Да разве за это деньги платят?" - "Видно, что так". И наконец: "Послушай-ка, господин, это ты что такое делаешь? На плант снимаешь?". - "Да, - говорю, - рисую, чтоб после картину сделать". - "Картину, - потом живо, - а что твоя работа стоит таперича?" - "Это сказать трудно, на любителя дадут, пожалуй, рублей 75-100, а за картину 2 и 3 тысячи беру". - "Сто рублей за такое...! Ха-ха-ха, а за картину 3 тысячи. Да что он, так его мать, нешто нас за дураков считает. Пойдём, Федя, ну его к...!" Ну и потекли, подыгрывая Камаринскую. Нет, подумал я, эти ещё до понимания искусства не дожили, хотя другое, то есть музыка, им не чуждо, но она живёт в народе, а когда будут везде музеи, то и в нас уверуют!

    Прибыли мы в Саратов. Это мой родной город, тут в Кузнецком уезде родина моего деда А.Н. Радищева. Жил тогда там мой дядя, брат матери, Афанасий Александрович Радищев(50), старый генерал-лейтенант, когда-то известный в гвардии красавец, губернаторствовавший в Каменец-Подольске, Ковно и Витебске. Теперь я ещё больше саратовец, как Почётный гражданин города(51) за основание там Радищевского музея и Боголюбовской школы художественно-промышленной, но об этом речь после. Повидали мы здесь свою тётку, жену дяди, и, сказав, что заедем, когда поплывём обратно, пустились до Астрахани.

 

    Плывя бесконечными столбичами и проехав Жигулёвские горы, я подумал - ну что такое Рейн, Дунай со своими Железными Воротами и, наконец, Саксонская Швейцария! Какая это мелочь и сколько этакого добра стоит на Волге и никто не кричит о нём. Настанет время, и нас узнают!

    А пока перед нами выплывала из громадного разлива Волги, что твоё море, русская Венеция - это Астрахань!

А.П. Боголюбов. Столбичи на Волге, 52 kb

    В Астрахани нас встретил наш старый приятель, начальник съёмки Каспийского моря, известный учёный-гидрограф, капитан второго ранга Н.А. Ивашинцов. Он ждал меня, ибо я имел поручение от Гидрографического департамента сделать под его руководством все входы в порты Каспийского моря и нарисовать приметные пункты. Я написал здесь несколько этюдов. Нарисовал ботик Петра Великого и, распростившись с женой и братом, отплыл в Каспий на военном пароходе "Тарки".

На Каспии

    Более подлейшего судна я и не видывал. Старый, валкий, слабосильный тихоход потащил нас на устье Волги, которая всё становится шире и шире, отходя от Астрахани. В прибрежных камышах и тальнике стоят рыбные ватаги. Это самые ужасные комариные вертепы. Вечером, когда мы стали на якорь, я съехал на одну из них, и, несмотря на всю лютость всякой "мушкары", мне довелось видеть чудную картину, которую я никогда не забуду. В это время был вытащен к берегу невод. Скоп рыбы был так велик, что дотаскивать вплотную не бывает возможности, ибо тяжесть прорвёт сеть, а потому вокруг невода стоят люди и держат его крылья повыше воды. Делом этим занимаются преимущественно бабы. Некоторые стоят по горло в воде, а где очень глубоко, то тут поддержка идёт с лодок. В середине невода работают рыбаки, они хватают рыбу за хвост и мечут её на берег. Работа кипит, всё кругом плещется и серебрится. Добыча, как непрерывный фонтан, летит по золотистому небу, шлёпаясь на землю. Прибавьте к этому говор, крик, шум, плеск воды и её пыль, в которой всё это тонет, и, право, жаль, что такой прелести не изобразишь! Бился я неоднократно над этой картиной, но всё выходила дрянь. Конечно, поживи я в этом месте недели 2, то натура помогла бы.

    Вышли мы на другой день на взморье и остановились у 7-ми футовой банки. Ветер задул с моря свежий, и пришлось выжидать, пока стихнет. Тут же остановились разные баржи, шхуны грузовые. Массы кряквы, нырков и других птиц в виде отдыха скучиваются на канатах якорей и сидят совершенно покойно, пока какой-нибудь матрос или мужик не ошарашит их шестом и выловит для усиления похлёбки. Наконец, стихло, и мы побежали по зыби к острову Чечень, что в 100 верстах от Астрахани. Остров этот представляет собой необозримую песчаную отмель. На северной и южной его стороне стоят тоже ватаги рыбные, а зимой тюленьи, и стоит маяк.

    Местность эта мне очень понравилась, тем более что в Дербенте и здесь происходили славные действия персидского похода Петра Великого с его быстро построенным флотом, к которому он присоединил массу персидских судов. Почему я и попросил Н.А. Ивашинцова, чтоб меня он тут оставил на 3 дня. Будучи опытен в этих краях, Николай Александрович сам меня свёз к хозяину ватаги и велел беречь и уважать. На другой день, встав рано утром, я присутствовал при возвращении ребят с ловли. Подошли к берегу до 40 лодок, и стали они выгружать красную рыбу - осётры и белуги. Пластуны притащили вёдра, корзины, бочки и стали пластать рыбу, вынимая прежде икру, потом клей и, наконец, визигу. После чего туша бросалась в море и плыла на волю Божию. "Отчего же вы не солите эту прекрасную рыбу?" - спросил я хозяина. "Эх, барин, да соль-то в 3-е дороже стоит, чем рыбина, да и куда её девать!" Визигу и клей развешивают гирляндами на колья, а икру кладут в песчаный погреб.

    Интересно мне было знать, что это за народ и как живёт он здесь. И вот рассказ хозяина. "Вы, батюшка, не сыщик и не шпион, ибо вас рекомендовал г-н Ивашинцов, так вам можно всё сказать. Народ у нас бойкий, резвый, на 120 человек, что здесь живёт, всего 3 паспорта, да я сам четвёртый. Начальства у меня здесь нет, есть, правда, казаков 6 человек на всём острове. Видите, вон на берегу ходит в архалуке да папахе, трубку покуривает да с ребятами в бабки играет. Вот и все его дела. Он у нас на жалованьи, так что ему себе же портить. Я тоже ухо остро держу к моим рабочим, как видели, дверь всегда на запоре ночью, да 3 револьвера при мне. Наезжает раза 2, много 3 в год становой, ну так мы тоже не олухи, как завидим, живо все в море - и тогда какой тут опрос делать и кому? Ну, конечно, "четвёрку", а иногда и двойную 50-тку отдам - и всё хорошо сойдёт. Народ наш, надо сказать, преступный. Да где ему хлеб добыть? В город сунется - в тюрьму засадят да и засудят, а он хоть и согрешил, но ведь иной и покаялся. Ведь мы и попа зовём иногда, угостим и наградим - без веры не живём и на исповеди ходим здесь же, но не в городе, а татарва или перса муллу вызывает, от нас отстать не хочет. Ну и живём себе. Вот я уже 6-й год держу "Воздвиженскую", а брат мой на той стороне уже 10 лет проживает. Стращал меня как-то один чиновник в Астрахани, ну, говорит, под суд потрафишь. А дело состояло в том, что не дал ему 10 руб., когда бумаги выправлял, а только трёшник".

    Хозяин мой был родом костромич. Баба его здоровая, рабочая, принесла ему 4-х ребят! Старший уже был в фельдшерском классе в Астрахани, куда его определил Ивашинцов, за что они его и боготворят. Через 3 дня я оставил Чечень, хозяин наделил меня ведром икры, 3 осетрами и белугой, которые я отдал команде парохода. Денег не хотел взять ни за что, а слегка намекнул: "Ну, водочки бы, это другое дело", - и я ему дал ведро водки из трюма парохода, и мы расстались приятелями.

    По пути к Баку чертил разные берега. Зашли в Дербент и, наконец, мы подошли к Змеиному острову, притону Стеньки Разина, а затем пристали к бакинской пристани.

    Первый туземец, взобравшийся на "Тарки", был мальчик лет 14-ти по прозвищу "Мордахгышка", так его окрестили матросы. Это был хитрая бестия. Попрошайка, маклак и даже воришка, но зададут ему оплеуху, он смеётся, дадут грош, просит другой, ловок он был на всё и служил на побегушках. Говорят, что своей работой кормил мать и 2-х сестёр, а потому и был терпим. Нырял он, как рыба, когда бросали грош в воду, не хуже смельчаков, которых видел я на острове Мадера или в Неаполе.

 
    Город Баку очень мне понравился. Тут стоит дивная башня древняя на берегу моря и, конечно, легендарная. Говорят, что какая-то красавица царица с неё угораздила в море. Теперь башня уже стоит на суше, ибо уровень воды понизился. Здесь есть красивый базар, хотя и небольшой, мечети, и вообще колорит востока чувствуется вполне. Но что тут всего драгоценнее, это ханский дворец с его изразчатою древнею входною аркой. Плохо его берегут и сильно грабят. Я сам стащил изразец, в чём чистосердечно каюсь. Но ведь он в Радищевском музее, а потому хотя бы и более украсть следовало для такого почтенного дела.

А.П. Боголюбов. Баку, 61 kb

    Нефть в то время текла обильно здесь. Поехали мы на Кокоревскне заводы и в молельню Будды, где служили индусы перед неугасимым огнём. По-моему, это всё-таки канальи, ибо видя чиновных людей, служа молебен по-своему, упоминали и царское имя, а как другие говорят бывалые, это делают только тогда, когда знают, что получат за это на водку. Тип этих фанатиков замечательный, сухой, высокий, бронзовый. Возвращаясь вечером или ночью домой в Баку, по дороге я видел чудную картину. Было тихо. Пастух согнал своё стадо в кучу и, пробуравив дыры в песке, зажёг природный газ, который 8-ю высокими столбами служил оградой и освещением и охраной баранов.

    На 5-й день стояния в Баку Ивашинцов получил донесение, что в 60 милях от Баку и 25 от берега явился вулканический остров. Феномены эти не новы в Каспийском море, и мне довелось его видеть.

    Приблизились мы к острову в половине 6-го вечера, тотчас съехали с парохода, запасшись необходимыми инструментами для его осмотра. Вокруг новорождённого плавала нефть. Сперва островками, а у окраины была сплошная. Погода стояла тихая. Штиль. На поверхности воды макушка острова белелась издали, но когда приблизились, то громадная стая птиц всех величин поднялась и начала крутить в воздухе. Причиною такого обилия был горячий грунт вулканической грязи, который успел затвердеть. Не желая подвергать людей и себя риску, Ивашинцов записал данные, которые выкладывались по мере надобности, чтоб по ним ходить судам. Температура земли была высокая, кажется, доходила до 60 градусов, окружность извержения была верста 5 саженей, высоты 1/2 сажени. В середине был слышен гул, внутри, когда приложишь ухо. Обмерили его кругом, а также глубину конуса, оказалось, что он был очень крутой и глубина около основания была 45 саженей. Матросы, как народ практичный, сейчас же занялись сбором яиц всех возможных величин, которые благодаря теплоте высиживались птицами, тут были и громадные, и крошечные. А эта тварь Божия, когда завидела грабёж, то сильно гоготала на все лады и спускалась на людей, долбила им башки. Набили её порядком, но вся эта морская птица сильно воняет рыбой и черства, но матросики, едя её, и Бога славят, всё же лучше солонины. Да ещё даровое блюдо. Выйдя из района плавающей нефти, мы её зажгли и с парохода долго любовались этим эффектом горящего моря, которое огненными пятнами окружало остров, над которым кружились стаи птиц.

    Отсюда мы направились в Астробадский залив к островам Орлов и Потёмкин. Тут стояла каспийская флотилия под командой капитана 1-го ранга Рудакова, состоявшая из 3-х шхун плохого свойства. Видел я гору острова, горела она при закате солнца розово-огненной пирамидой, хоть от берега было миль на 80. Хребет горы, конечно, не был виден. Такого эффекта я ещё никогда не видел! Но ветер начал крепчать, и "Тарки" валяла страшно. На мою беду, я как-то покачнулся, хотел удержаться рукой за ванты, да и вытянул себе руку, раздробив чашечку плечевой кости. Жара стояла страшная. При этом льду, конечно, нет, да и никакого доктора. По совету боцмана меня раздели и для отвращения воспаления приставили ко мне 2-х матросов, которые только и делали, что поочерёдно выливали на плечо по ведру воды.

    Вскочили мы в залив удачно, едва не сели на мель, а то бы попались к туркменам, и тогда не сдобровать - народ этот куда хищный. Пароход встал поперёк волн и едва-едва двигался. Наконец, зашли мы за остров, и тут отлегло.

    Капитан-лейтенант Рудаков прислал доктора, тот одобрил лечение, прибинтовал мне руку к туловищу, и я так и ходил всё время, страдая от боли. Местность здесь - сама лихорадина. Острова низкие, все в камыше, и, право, дивишься, что это за станцию выбрали наши заправилы, так что Н.А. Ивашинцов, бывавший в ташкентской экспедиции с гр. Петровским, говорил, применяя к Астробадской стоянке, что в одном укреплении в Хиве стоял гарнизон в подлейшей местности, а командир-бурбон писал следующие рапорты по начальству: "Ваше сиятельство, здесь нет ни климату, ни воздуху, а лишь один палящий зной, люди в большом количестве заболевают, отправляются в "шпиталь", где, на законном основании, умирают". Так дохли и обитатели здешней станции.

    Возвратились мы обратно в Астрахань, обогнув восточный берег Каспия. Хоть и неловко было, что левая рука была у меня забинтована, но я всё-таки правой работал.

Впервые в Аблязове

    В Астрахани своего брата я не нашёл и поехал прямо в Саратов, в Радищевское имение. Здесь застал мою жену хворою. Дядя, хотя ему тогда было лет 65, был ещё куда молодец (он умер 86). Поехал я осматривать старый барский Радищевский дом. Около него стоит каменная церковь Екатерининской архитектуры. В церкви я зачертил превосходный резной иконостас времени Луи XV. Когда-то вход был туда через галерею из барского дома, а на хорах до сих пор видна ещё раззолоченная барская ложа. Тут-то и родился А.Н. Радищев(52) и тут проживала его семья. Рассказывали мне мать и дядя, что вот какая легенда была в нашей семье.

    Александр Николаевич, осуждённый на смерть и помилованный, был сослан за своё сочинение "Путешествие из Санкт-Петербурга в Москву" в Сибирь, в Илим. Он поседел в одну ночь, да и пытки Шешковского помогли этому. В Сибирь был отправлен по этапу. Было уже к вечеру, мать и дети первой жены его (а моя мать - Фёкла, сестра Анна и дядя Афанасий родились в Сибири от второй) сели ужинать. Старый лакей вносит блюдо, вдруг его роняет и кричит: "Ах, барин наш!". Все вскочили и, точно, признали барина в серой солдатской шинели, с седою совсем головою, накрест на груди по поясу опоясанного красным шарфом, вязанным женою. Видение исчезло. Бабушка тотчас же обратилась к старшему сыну Николаю и сказала ему: "Поезжай сейчас в Казань, там ты встретишь отца". И точно, сын и отец встретились.

 

    Бывал я после ещё раза два в Аблязове. Это громадное село в 7 тысяч душ принадлежало Радищеву(53). Теперь мне и брату досталось 700 десятин земли, которые мы по условию с покойной тёткой отдали в земство, чтоб в барском доме была школа имени Радищева. Но это не тот дом, о котором я говорил выше, тот неистово разбирался крестьянами на печи. Был он прежде собственностью одного из Радищевых, но всё это было прожито, и семейная святыня принадлежит теперь какому-то кулаку. Очень мы жалели с братом, что не могли его купить. Старая тётка тоже не подумала об этом.

А.П. Боголюбов. Усадьба Аблязово - kb

    Погостив у дяди и съездив к врачу в Кузнецк, а потом навестив другого в Нижнем, я узнал у последнего, что у меня раздроблена была чашка плечевой кости. Но что это, слава Богу, уже в срощении. Да и впоследствии я никогда не страдал никакой болью.

Четверги в Академии

    Из Москвы, пожив немного у дяди жены Н.А. Жеребцова, я вернулся в Петербург в Академию художеств и здесь познакомился со всеми художниками, ибо прежде не было времени.

    1862

    Настал 1862-й год. В истекший я написал картины большого размера для В.А. Кокорева, "Синоп" для московского купца А.И. Хлудова, две картины - виды Неаполя. Время шло приятно и весело. На Бирже, в Училище рисования от Общества поощрения художников, благодаря инициативе конференц-секретаря Академии Ф.Ф. Львова, устраивались вечера по четвергам. Это было продолжение тех четверговых товарищеских собраний, основанных ещё до отъезда моего за границу. Тут я нашёл всех прежних сподвижников веселья и удали с прирощением многих новых хороших парней. Душою общества и заправилой был здесь наш старый друг Е.И. Мюссар, с которым я плавал ещё на Мадеру с герцогом Максимилианом Лейхтенбергским. Это был до сих пор добрый и честный друг всех художников, юмор и весёлость его не покидали никогда, и много он делал добра, стоя близко к августейшему президенту нашему В. Кн. Марии Николаевне.

    На сходах четверговых ужинали без крепких напитков, рисовали, говорили, были хорошие рассказчики вроде Рюля, которого, бывало, не узнаешь, пьян ли он или шутит. Устраивались балаганные представления, дурачились и хохотали вдоволь. Душою общества были Д.В. Григорович, И.А. Монигетти, архитектор. Я тоже очень балаганил, как и художник Каррик. Через год четверги перешли уже в Академию, и тут они достигли своего апогея и рухнули, но об этом скажу после.

    Лето я провёл опять в море по поручению Гидрографического департамента, плавая на промерной шхуне "Компас", и опять изготовил виды для атласа входов в порты и шхеры. И так Балтийское море я объехал вокруг, а Финский залив вдоль и поперёк.

    Болезнь жены моей не позволила проводить следующую зиму в Петербурге, а потому я отправился с ней в Италию и поселился в Пизе, где в это время жил герой Гарибальди и где ему вынули из ноги пулю, фотография о которой распродавалась в миллион экземпляров. Но что было всего глупее и подлее - это страсть англичанок-барышень к автографам. Отбою не было им у квартиры Гарибальди, а друзья его, мерзавцы-итальяшки, делали из этого прекрасный гешефт, отбирая по 20 ф. за подпись фамилии, которую производили сами, ибо сам герой никому их не давал.

    Такой скуки, как в Пизе, едва ли где можно найти. Город совсем мёртвый. Наклонную башню я скоро осмотрел, был даже в темнице Уголино и проскучал всю зиму, которая, как нарочно, была дождливая.

 

 

К 1859-1860 гг. "Записки моряка-художника" К 1863 гг.