1884-1885

    1884
 

    На следующий год я привёз Его Величеству мою картину "Хождение Иисуса по водам", которую поднёс ему в дар для Копенгагенской церкви. Государь меня благодарил, причём я ему рассказал, что товарищ мой Ф.А. Бронников в мастерской моей писал большой запрестольный образ "Иисус утишает бурю" для той же церкви по его заказу. Потом Его Величество меня подробно расспросил об иконостасе для церкви и его характере, сказав: "Помните, я говорил вам, что желаю светлые образа". - "Такими и увидите, Государь, ибо они все исполнены по вашему требованию, кроме запрестольного, где пришлось употребить тёмный фон, ибо это буря".

    Во всех этих случаях я всегда дивился, памяти царской и тонкому пониманию красот художества, как картинного, так и архитектурного. Художники-баталисты наши не удовлетворили его просвещённый вкус, а потому он мне приказал пригласить на сезон манёвров в Красное Село известного французского художника Детайля, но, к сожалению, он был связан контрактом писания панорамы с своим другом Деневилем, и приезд его был тогда отложен.

    Перед отъездом за границу я завтракал у Его Величества в Петергофе, и, как всегда, он имел обыкновение за чашкой кофе и сигарой говорить со мной о разных художественных потребах, дело зашло о Копенгагенской церкви. Строитель её профессор Гримм, мой товарищ, очень был стеснён в средствах на окончание внутренности храма, а по робости характера боялся высказать Государю о своих нуждах. Вот я и докладываю Его Величеству о плане Гримма, самолюбие которого, конечно, пострадает, ежели стены храма придётся вымазать какою-нибудь краской без всяких украшений. "А много ему нужно?" - "Да тысяч 6 или 7 - не больше". - "Ну так скажите ему, чтоб пришёл ко мне во вторник, я с ним потолкую, как убрать, ибо планом церкви я очень доволен. Она светла, и хотя мала, но величественна. Надо её закончить хорошо".

    И вот как легко и просто решал все подобные дела Государь. А поди-ка по инстанциям, так и через год бы не решили окончания церкви. При уходе от Государя, он мне сказал: "Скажите Гримму, чтоб принёс мне рисунки церковной утвари, я уже говорил ему, в каком стиле желаю их иметь, забыл только про паникадило, так что напомните". Такая заботливость о создании храма в массе громадных вопросов государственных не есть ли новое доказательство истинно художественной натуры нашего царя. Конечно, никто из близких Государя не мог видеть и ценить столь высокие его качества, а потому, ежели эти записки когда-нибудь проникнут в свет, найдётся историк добросовестный, не чуждый любви к изящному, то моё простое правдивое слово послужит ему хорошим материалом. Жаль только, что пишущие историческую правду считают художественную натуру почти ничтожною, сопоставляя факты политики или внутреннего устройства государства.

    Люди, писавшие историю Николая I, разве они пересчитали всё, что этот монарх делал для художества вообще, которое он любил и щедро поощрял(149). Разве вспоминали с точки науки, как он любил зодчество и сколько серьёзных сооружений возникло в его царствование, не говоря уже об Эрмитаже, который он обогатил после Екатерины II испанскою школою и прочими знатными картинами, очистив и разобрав весь хлам Эрмитажный, для чего выписал знатока Дюбуа. Но тогда директор был Фёдор Антонович Бруни, опытный художник, а не выскочка чёрт знает откуда, как г-н Васильчиков, или впоследствии ничтожный любитель князь Трубецкой, безобразивший кавказские кулы и кубки, приписывая на них ни к чему не пригодные цветы.

    Великая заслуга ныне царствующего Государя(150), что исполнил волю своего августейшего родителя учреждением Русского музея в Петербурге в бывшем здании Михайловского дворца(151). Он призвал к этому серьёзному делу человека, хоть и не художника, но всё-таки просвещённого нумизмата в лице своего дяди В. Кн. Георгия Михайловича(152), который составил Комиссию по устройству художественного хранилища, куда ввёл действительного члена Академии Михаила Петровича Боткина, знатока древностей и живописи вообще, владельца прекрасного собрания редкостей, которому он посвятил всю свою жизнь.

    Надо надеяться, что новый музей не подвергнется чиновничьей плесени, как императорский Эрмитаж, и будет расти на славу двух царствований, как прошлого, так и ныне благополучно текущего.

    Перед отъездом из С.-Петербурга, когда имел счастье быть у Государя, кроме разговора о церкви в Копенгагене, Его Величество спросил меня: "А что сталось с пенсионерами школы Цесаревича Николая, которые учились в Париже?". - "К сожалению. Ваше Величество, все они плохо окончили. Один умер от чахотки, это был дельный парень мебельщик-столяр. Другой, его товарищ, так дурно и дерзко вёл себя, что я и Антокольский порешили его отправить в Россию. (Это был Ермолаев-убийца.) Третий - прекрасный и талантливый резчик получал по 18-20 франков в день у прекрасного мастера Берделе, спился и тоже отправлен в Россию. А четвёртый, слесарь по жести, женился и почти погиб". - "Жаль", - сказал Государь. "Да, иначе и быть не может. Ваше Величество, ибо, извините, ежели осмеливаюсь высказать моё мнение о первоначальном обучении молодых людей в школе Наследника Цесаревича, там больше науки, чем ремесла. Что совершенно противно постановке дела. А потом, заведение очень богато и слишком роскошно обставлено. Совершенно забыто, что принимают туда детей простолюдинов, которые вдруг воспитываются как генеральские дети. А потому, почувствовав великую разницу, делаются сейчас же недовольными и агитаторами. Что же касается до заработка, то, будучи всему обучены слабо, мастерами быть не могут, ибо химия, прикладная физика, бухгалтерия и пр. пр. взяли у них всё время, отрывая от верстака, наковальни и топора. А когда Ваше Величество приезжали смотреть ученические работы, то это дело рук учителей-мастеров. Рисовать почти не учат и чертить тоже. Что же касается до жизни, я сравнивал со своим прошедшим. Когда я был кадетом в Морском корпусе, то помню, что мы сами себе чистили сапоги, ружьё, пуговицы и амуницию. У редкого из нас не было иголки с ниткой за погонами, чтоб зашить по шву, пришить пуговицу. А в плавании нас заставляли самих вязать койки и мести палубу. Но мы были дети столбовых дворян, и готовили нас по выходе быть офицерами. Тогда как дети крестьян и мещан опять возвращаются в свой скромный и даже бедный угол".

    Государь весьма внимательно выслушал меня, поблагодарил и сказал: "Вы сколько времени ещё пробудете в Петербурге?". - "Дня три-четыре". - "Ну, так я пришлю к вам Ермакова, скажите ему всё, что знаете, а я велю привести в исполнение и укажу полную перемену организации школы".

    На другой день, часов около двух, в скромный номер гостиницы Демута взошёл усталый и удручённый тайный советник Ермаков, директор департамента министерства финансов налоговых сборов. Его превосходительство даже не снял пальто, а опустился в кресло, повесив обе руки, как истинно расслабленный. Спустя минут пять, он начал: "Вы знаете цель моего визита к вам. Я сейчас от Государя, он приказал вас выслушать, ибо вы зарезали, уничтожили всю мою многолетнюю деятельность. Дивлюсь вам, господин профессор, что, пользуясь вашим положением, вы обходите стоящих при деле и, не говоря с ними о том, что хотите высказать Его Величеству, прямо злоупотребляете вашим положением". - "Вы окончили, ваше превосходительство?" - "Да, окончил и вас слушаю". - "Ну, так знайте, что перед вами стоит подлец, который, говоря об училище, где вы начальство, умолчал, что из него вышел, благодаря вашему надзору и воспитанию юношества, цареубийца Ермолаев!".

    Глаза у генерала почти выкатились, он вскочил, взял меня за руку и сказал: "Как, вы этого не сказали! Какое счастье!". - "Счастье для вас, но с моей стороны, как верноподанного, это подлость, в которой, ежели хотите, то можете меня обвинить, только едва ли это вам послужит на пользу. А укоризна ваша, сказанная, что зачем я не поговорил с вами до разговора с Государем, совсем неуместна. Ну, скажите, пожалуйста, откровенно, ведь вы бы меня выгнали от себя как человека, осмеливающегося давать вам советы, тогда как теперь слова мои имеют характер приказаний".

    Генерал был, видимо, побеждён, встал и говорит: "Прошу вас завтра принять директора училища и письменно выяснить всё то, что вы докладывали Его Величеству. Слова изменчивы, а тут нужна точность, ибо дело серьёзное". Его превосходительство подал мне руку, и мы расстались.

    А ежели кому угодно будет знать яснее личность г. Ермакова, то пусть он прочтёт роман Григоровича "Акробаты благотворительности" - он тут весь и есть.

    На другой день, в полдень, прибыл ко мне директор училища Цесаревича Николая г. Анопов. Оказался он человеком весьма умным и понятливым, как только вник в мою речь, то с живостью сказал: "Ах, как я обязан вам, что вы дали средство реорганизовать весь наш учебный строй. С самого начала моего поступления я всё ратовал, что ремесло у нас на заднем плане, а негожая наука поглощает его. Ведь председательствует нами сам император, которому щедро валят деньги для благоустройства училища, а потому у нас такая роскошь во всём, но дела настоящего нет". И тут с моих слов он записал всё, что я имел передать по высочайшей воле.

    Впоследствии, когда я интересовался этим делом, то узнал, что науку сократили, ремесло возвысили и что на те же деньги прибавили ещё 50 учеников. Но всё-таки училище не достигло своей цели, ибо молодёжь выходит балованная и без специальности, а с общим образованием, что непригодна хозяевам мастерских, желающим иметь хорошего работника.

    Зима 1884 года протекла у меня без всяких впечатлений. Было порядочно холодно. Я занят был большой картиной "Иллюминация Кремля" (в коронацию), которую весной и повёз в Петербург. Выставил я моё художество в Аничковом дворце в библиотеке, где свет ровный ей много помог, так что Государь и Царица были ею очень довольны, причём Его Величество сказал мне: "Вы мастер не иллюминаций. Напишите-ка мне Москву, вид на храм Христа Спасителя по эскизу, который я у вас видел". Но, к сожалению, я эту картину затаскал, и она до сих пор стоит у меня не оконченною.

 

    Петербург ликовал в празднествах по случаю свадьбы В. Кн. Сергея Александровича, невестой которого я вполне любовался(153). Свежесть и юность при правильном строении её лица делали её красивейшей женщиной, тогда как её будущий супруг был всегда высок и тощ.

    Сознаюсь откровенно, что, желая сделать добро ближнему, я иногда огорчал Его Величество представлением плохих художественных произведений. Так было с посредственными ширмами работы моего приятеля Р.Ф. Романа. Поглядев их, добрейший Государь с улыбкой сказал мне: "А эта работа нуждающегося художника?". - "Точно так. Государь. Художник беден, помогите". - "Ну, хорошо, беру. Только на этот год довольно будет". - И опять добродушно улыбнулся.

    Сколько раз я выговаривал себе, дураку, за подобные выходки, когда дело оканчивалось душевною добротою нашего царя и его пониманием добра. Конечно, я его эксплуатировал на гроши и не для себя, а для бедняков, но всё-таки внутренний голос мне всегда говорил, что я злоупотребляю царскою добротою.

    На этот год известный француз - художник-баталист Детайль по моему вызову прибыл в Россию и провёл всё лагерное время в Красном Селе. Государь сделал ему радушный приём. И этот человек, всякий раз, когда теперь встречает меня, всегда с восторгом вспоминает Россию и русских солдат и русского царя. Приехал до коронации в Россию художник, тоже француз, Беккер (эльзасец) и написал впоследствии превосходные две картины "Коронование царя и царицы в Успенском соборе". Оба эти произведения замечательны по портретам всех присутствующих и, конечно, составят историческую страницу в живописи этого торжества.

Коллекция Базилевского

    При посещении Государя несколько раз он начинал со мной разговор о коллекции Базилевского: "Ну, что вы мне скажете нового, могу я рассчитывать её приобрести?". - "Дело вам было доложено статс-секретарём А.А. Половцовым, я ему сообщал всё, что знаю, и он, вероятно, вам докладывал о возможности приобретения, но цифра пока очень велика. Но я убеждён, что её можно очень убавить". - "Ну, так продолжайте действовать, а осенью Половцов поедет в Париж, так и дадите мне окончательный ответ".

А.П. Боголюбов. Санкт-Петербург. Морской канал - 49kb

    С этим приказанием я уехал сперва в Баден-Баден, а потом на виноградное лечение в городок-курорт Дюркгейм, где ел по 10 фунтов винограду в день и нажил себе такую оскомину, которую носил целый месяц. Жил там на частной квартире. При мне был человек-солдатик Орлов. Парень весьма смышлёный. Он же был и за повара. Раз как-то он заметил, что хозяйская дочка лет 11-12 ворует у него масло, сыр и вино. Поймав её на месте преступления, он закатил ей здоровую оплеуху. Девчонка разоралась. Выбежали родители и набросились на Орлова, он и им отвесил по оплеухе. На эту возню я пришёл в кухню. Утишил бурю и приступил к разъяснению инцидента. Когда отец узнал, что девка получила за воровство, забыл нанесённую ему обиду, строго взглянул на дочь и сказал ей: "Признайся". Та созналась, и он безмолвно вышел вон и вернулся обратно с двумя бутылками вина. Жена принесла стаканы, он их наполнил и поднёс первый Орлову. И все пили круговую, а девочку поставил во дворе на колени около свинарника и продержал больше часу. С этих пор мы сделались с хозяином великие друзья. Причём я ему сказал, что дивлюсь его справедливости и доброте душевной. Немец подарил мне на прощание мышеловку очень умную, а я ему рисунок "Ярмарка в Дюркгейме".     Кстати, о ярмарке. Время было осеннее. Ярмарка маленького городка больше всего щеголяла кабаками, где распивали местное вино. Было два балагана и театрик кукол. А главный торг производился кадками, вёдрами, чанами всех размеров, кадушками, прессами и пр. пр. предметами виноделия. В аллее сада гулял народ и сидели торговки, торговавшие мягкими пирогами и вафлями, а между ними убогие нищие. На окраине поместился я со своим складным стульчиком и стал зачерчивать панораму ярмарки. Но вдруг вижу - проходит мимо зажиточная семья мужика. Бабы чисто одетые ведут детей. Девочка лет 5 подходит ко мне и, вероятно, приняв меня за нищего, кладёт мне на мой рабочий ящик два пфеннига и бежит к матери. Я ей делаю знак, чтобы она ко мне вернулась. Семья остановилась. Тогда я встаю, вынимаю из кармана 10 марок, золотую монетку и кладу ей в руку. Вся публика загалдела разом на разные голоса и начала рассыпаться в извинениях, что обидела меня. "Нисколько я не обижен, напротив, вижу, что вы прекрасно воспитываете своих детей и что они идут по Евангелию, то есть не знают, давая помощь правою рукою, что делает левая". Вечером возвратился домой - мой хозяин уже рассказывает об этой истории, как о важном событии, которое уже всем было известно на ярмарке, выхваляя мой поступок. А я, в знак воспоминания этого эпизода, велел обделать пфенниг в оправу и до конца жизни буду носить его на моих часах.

    Возвратясь в Париж, я к ужасу моему узнал, что в городе холера. Незваную гостью эту я всегда недолюбливал, потому что приходилось думать о гигиене и о всяком куске, что в рот кладёшь. Почти одновременно со мной прибыл в Париж и А.А. Половцов, имевший поручение от Государя приступить со мною к торгу коллекции Базилевского. Так как я с хозяином редкостей давно был в переговорах, то и посоветовал Александру Александровичу идти без меня и сбивать с 8 миллионов до 6, предупредив, что известный эксперт аукционных продаж уже находится в переговорах с Базилевским, который, покидая свою любовницу, обещал ей выплатить миллион, и что с 700 тысяч ловкий жид уже выманил у него под залог 12 блюд Лиможа, которые уже выбыли из его дома, о чём, впрочем, я ему сообщаю келейно. Половцов был у него, осмотрел снова всё чрезвычайно аккуратно, но и добился цифры 6 миллионов, сказав, что дальнейшие переговоры получат окончательный вид, когда он повидает Государя.

    Через две недели я получил короткую телеграмму: "Государь император возлагает на Вас покупку коллекции г. Базилевского". Дня через три от министра Двора - форменную бумагу: "Государь император возлагает на вас покупку коллекции редкостей г. Базилевского 6 миллионов франков одобрены".

    Иду к Базилевскому и говорю: "Вы сказали А.А. Половцеву, что за 6 миллионов коллекцию свою по каталогу продаёте. Я уполномочен её купить или не купить. Просимую цену я могу вам дать, но не даю, ибо знаю, что у вас есть условия с экспертом Монгеймом, которому вы даёте 500 тысяч за все его хлопоты по устройству аукциона, и что он гарантирует вам 5,5 миллиона, которые могут всё-таки не выручиться. И тогда вы подвергаетесь процессам и пр. пр. Ежели вы ему даёте 500 тысяч, то мне, который вам это дело устроил, почему не дадите?". - "Да разве вы их возьмёте?" - "Конечно, возьму и даже вам дозволю говорить, что вы дали мне эту взятку". Бродил он долго из угла в угол и, наконец, сказал мне: "Через неделю ровно буду у вас в доме в час пополудню". Мы расстались.

    В это время я избегал его видеть, но на четвёртый день приходит ко мне Монгейм и говорит, что я у него отбиваю полмиллионное дело и что, ежели я хочу, то мы можем взойти в сношение. Тут я вспылил и говорю ему: "Вы - торгаш, это ваше ремесло, а я русский дворянин и вором моего царя не был, да и не буду". С этим он и ушёл. А через неделю, ровно в 1 час, мы с Базилевским ударили по рукам, и коллекция была куплена(154).

А.П. Боголюбов. Дюркгейм - 48kb
    1885

    "Слава тебе, Господи", - сказал я от души, когда тронулся товарный поезд со станции Норд с драгоценной коллекцией(155). Была она в верных руках, и потому я и уснул спокойно, как давно не спал. Добрый г. Лакост присылал мне телеграммы с дороги и, наконец, из Петербурга, что всё благополучно обошлось и что редкости сдал в Эрмитаж.

    В это время в Париже была холера, которую я очень недолюбливал, но будучи занят ответственно по горло, я не видел, как она прошла. Работал в это время ширмы в 4 цвета - жёлтый, красный, синий и белый, то есть основные краски. Отправил в Питер, и их взял у меня В. Кн. Сергей Александрович. Я был знаком в Париже с бароном Юлием Леонтьевичем Гауфом. Это был почтенный человек, когда-то петербургский банкир, но теперь живущий здесь на спокойствии. До того он жил в Бельгии, уже там сделался собирателем картин, а когда приехал в Париж, то страсть эта возросла в нём очень сильно, и он собрал недурную, хотя небольшую, у себя коллекцию, где был Мейссонье, Коро, Декан, Марилла, Добиньи, Руссо и прочие знаменитости эпохи 1830-х годов. Покупал он и русские картины, но мало. Были у него Айвазовский, мои две вещи, Харламов, Репин, Виллевальд, да и только. Он был хлебосол, хотя и болел часто. Состоял в родстве с Тотлебеном. Его сестра была за ним замужем. Он очень любил эту фамилию и оставил им всё своё состояние после смерти жены.

    В 1885 году в январе я приступил к работе и написал к весне две картины "Нормандия, Трепор" - рыбаки на отмели и "Ментона. Закат солнца в свежую погоду". Обе эти картины были собственностью А.И. Зака, большого любителя музыки и художеств вообще. Дом его в Питере был отрадным сборищем любителей музыки, где премьерами были Рубинштейн и Чайковский и другие русские таланты, а любители, гуляя, глядели серьёзное собрание картин, как европейских, так и русских мастеров.

А.П. Боголюбов. Шавенинген. (Схевенинген) - 39kb
    Год этот был очень для меня знаменательным, а потому я поехал в Россию в начале мая. И начались мои хлопоты по открытию Саратовского Радищевского музея(156). Саратовский государственный художественный музей им. А. Н. Радищева

К 1883 гг. "Записки моряка-художника" К комментариям