Письмо И.Е. Репина П.В. Алабину(1)

26 янв. 1895 г. С.П.б. Калинкина площ. 3/5.

    Милостивый Государь,

    Прошу извинить, что не тотчас ответил Вам на Ваш почтовый циркуляр Самарского Музея, с лестным для меня признанием, что самарская интеллигенция считает меня своим, до некоторой степени, по моей деятельности, за мою картину "Бурлаки на Волге".

    Хотя идёт 25-й год, с тех пор как я работал для своей картины в окрестностях Самары и в самой Самаре; но это время горячей юности живо стоит передо мной со всеми мелкими эпизодами столкновения с местным населением и со всеми разнообразными местами живой природы, среди которой неизгладимо прошло моё лето 1870 г.

    В обществе ещё троих товарищей (Ф.А. Васильева - талантливого пейзажиста, умершего в Ялте в 1873 г.; Е.К. Макарова, сопровождавшего в путешествии В. Князя Никол. Никол. старшего, в Палестину и Египет 1873 г. его также уже нет в живых; и моего брата Василия, который состоит теперь артистом в оркестре русской оперы). После двухлетних сборов, когда я впервые увидел бурлаков здесь, на Ижоре, и захотел, во что бы то ни стало, изобразить волжских бурлаков, мы в начале июня 1870 г. пустились по великой реке от Твери до Саратова, имея в виду избрать более типичное место для своих этюдов. Истомлённый унылой, бедной северной природой в течение пяти лет оторванности от родных местностей Харьковской губер., где я родился (в г. Чугуеве, в 1844 г., 24 июля), я был в великом восхищении. Корчева, Углич, Ярославль, Рыбинск, Плёсы, Нижний Новгород, Казань, Симбирск и прочие города и остановки; бесчисленное количество прекрасных, оригинальных мест, живое движение пароходов, барок, белян, тифинок, косовушек, завозней, наполненных людьми, лошадьми и телегами; нескончаемая вереница плотов с шалашиками, новыми избушками (срубом) и кострами посреди плота, дивно рисовавшихся на фоне зелёных гор, быстро голубевших вдали; несмолкаемый разговор пассажиров, их частые перекрики со встречными барками, белянами, речью до непонятности наполненною техническими выражениями судоходов - всё это более недели забавляло нас. Мы вставали с восходом солнца и спешили на палубу, чтобы не пропустить ни одного интересного места, и старались набросать, записать и запечатлеть в своих дорожных альбомах всё выдающееся на длинном пути, чтобы, проехав до Саратова, подняться вверх и остановиться на самом интересном для нас месте.

    Волга представилась мне какой-то музыкальной пьесой, вроде Камаринской Глинки. Она начиналась заунывными мотивами тянущихся бесконечно линий до Углича, Ярославля, переходила в красивые мелодии в Плёсах, Чебоксарах, до Казани; волновалась, дробилась, уходила в бесконечные дали под Симбирском и, наконец, в Жигулях разразилась таким могучим трепаком, такой забирающей Камаринской, что мы сами невольно заплясали - глазами, руками, карандашами и готовы были пуститься вприсядку. Как в хороводе, заплясал один, другой, больше и больше - вот уже пляшет весь хоровод гор, выделывая самые животрепещущие коленца… вот отбивают каблуками - Костычи! Резко, сухо и всё крещендо… Но мы не стоим, "самолёт" несёт нас быстро по течению; утомились и горы плясать перед нами; сказки их стали спокойнее, ровнее - хотя шумят опять нескончаемые берега, заросшие лозой, осокорем. Мы часто выезжали в такие затоны, что не могли даже угадать, в какой стороне этого необъятного озера окажется продолжение этих исполинских извивов Волги…

    Мы наметили три места: Ставрополь, Моркваши и Ширяев буерак, против Царёва кургана.

    В Ставрополе мы прожили десять дней; то переезжали в Жигули и взбирались до верхних скал, то рисовали на берегу, в затоне, всегда полном барками, завознями со всякой всячиной, то на, брошенном Волгой, старом русле, представлявшем виды старой пустыни.

    В Ставрополе мы уже освоились несколько с Волгой. Убедились, что и здесь живут тоже добрые русские люди, разбойники вывелись давно, и мы спрятали наши револьверы, как ненужные вещи, и перестали делать баррикады из стульев у дверей - ибо ни двери, ни окна нашей квартиры не имели затворов. Квартирная хозяйка Буяниха, несмотря на свою страшную фамилию, была добрая, толстая, приземистая и хлопотливая старушка; она призналась, перед отъездом нашим, что мы своими стрижеными головами и необычайным ей видом так напугали весь её дом, что они даже пригласили соседа, отставного солдата с пистолетом, для безопасности; и всю ночь не спали. Они подслушивали и подсматривали в щель, когда мы сооружали баррикады перед их незатворявшимися дверями, не могли понять, что мы делаем, и только крестились от страха.

    В Моркваши мы, вдвоём с Васильевым, приехали на лодке; любовались красивым типом мужиков и баб, с уцелевшим ещё народным костюмом и высокими шляпами - гречневиком, с благоговением осмотрели высеченную на скале надпись Петра Великого, но решили поселиться в Ширяеве буераке, куда и переехали на косовухе со всеми своими чемоданами. На парусе, хотя и с рифами и по течению, мы проплыли весь день. Изба была нанята нами в первый ещё приезд за 13 рубл. в лето.

    Ширяев буерак стоит, как Вам известно, сейчас за Самарской Лукой и Козьими Рожками, не далее против Царевщины и Курумчи, в 15 верстах от Самары. В Самару мы ездили по очереди всякую неделю, за провизией, в магазин Санина, за письмами и т.п. По несколько часов приходилось ждать неаккуратно ходившие пароходы, подъезжать к нему на лодках, а к вечеру возвращаться в Ширяево таким же способом. Здесь мы прожили всё лето; приобрели лодку с парусом и часто делали экскурсии для этюдов, вёрст по 10-15 вверх и вниз по Волге. Местное население относилось к нам недоверчиво. Они никак не могли понять нашего не виданного ими дотоле занятия. Первый же рисунок мой (в альбом) с группы детей на берегу окончился скандалом.

    Дети были довольны, получив по пятачку за своё смирное сидение, но сбежавшиеся матери пришли в ужас; они приколотили детей и заставили их бросить деньги. На плач сошлись мужики и строго потребовали объяснения - кто мы. До нашей избы нас сопровождала уже целая толпа с зловещими лицами и настоятельным требованием паспортов. Мы вынесли паспорта, но оказалось, некому было прочитать, толпа была неграмотна. Один серьезный и сметливый мужик, заметив черную печать на паспортах, спросил: "А что же это за печать такая?" - "Это печать Императорской Академии Художеств". Толпа мгновенно присмирела. "Императорская печать", "Императорская печать",- прогудело в толпе; она разошлась понемногу; а наутро раздобыла пропойцу, отставного писаря. Писарь объяснил им всё как умел; но печать скоро перетолковалась в Антихристову, и только отпетые бурлаки не боялись сидеть или стоять нам на натуры, когда мы обещали им по полкварты за работу. Но и этих смельчаков я не раз замечал, как получив деньги, они, отойдя подальше от меня, крестили на своей ладони плату за сеанс; и тогда уже повеселевшие прибавляли шагу, когда убеждались, что деньги не превращались в черепки.

    Мне нравился один добрый, скромный старичок, карауливший садок с живою рыбою, на противоположной стороне плеса. Я много раз обращался к нему с просьбой посидеть для моего рисунка. Однажды он сидел особенно грустный. День был воскресный. "Дядя Тихон,- посиди, ну что тебе стоит", говорю я ему. - "А много ли ты мне дашь?" - спросил он как-то таинственно. - "Да двугривенный, как всегда плачу", - сказал я. - "Нет, родимый", - покачал он значительно головой. Глубоко вздохнул и сказал внушительно: "Кабы вы заплатили уж мне рублей 20?" - "Да за что же, помилуй!" - удивился я. - "А душа-то?" - "Какая душа? Что ты!" - "Да ведь вы, бают, пригоняете?" - "Куда пригоняем?" - "Да к Антихристу". - "Бог с тобой, перекрестись". - "Да ведь мне бы уж на всю жизнь стало"…

    Между бурлаками попадались люди просвещенные. Канин (расстриженный поп), Константин, бывший иконописец, Павко моряк, служивший на восточном океане во флоте. Они были поражаемы моими этюдами. "Дивное! И тут человек, и там человек!" Скоро, по праздникам, мужики и бабы стали проситься к нам. "Ваше благородие, позвольте на бурлака поглядеть, бают, гоже, с трубкой, написали". Удивление выражалось смехом и громкими замечаниями. Но бабы после удивления откровенно вздыхали об этих погибших душах, и в Ширяеве никто из местных обывателей, исключая Лёвки дурачка, не соглашался сидеть для списывания. Все наши уговаривания, объяснения нашего занятия ни к чему не вели. Признаюсь, от отчаянья я пускался даже в ложь. Я заверял их, что картины наши мы пишем для Царя; не ехать же Самому Царю сюда к ним в Ширяево; а ему ведь надо знать, где какие люди живут, в чем ходят, как работают. "Так мы тебе и поверили", - отвечают с улыбкой бабы. "И, что родимый, мы этому не достойны", - отвечают хитро мужики. Не верили. Да и сам я не поверил бы тогда, что впоследствии картина моя будет висеть во Дворце Великого Князя Владимира Александровича, и что мне посчастливится рассказать Ему лично обо всем; и что жизнь более интересных бурлаков сделается известной даже лично Государю через Великого Князя. Обо всем этом я даже и не мечтал тогда.

    "Планиду списывают; землемеры", - говорили про нас опытные проезжие, бывалые люди.

    "А и трудная тоже и ваша служба; поди-кось по экой-то жаре, по горам лазите. А много ль вы жалованья получаете за ваше занятие?" - "Да ты что думаешь, ведь он тут всей душой горит; я, брат, ведь сам в иконописцах был", - объясняет один бурлак другому.

    "Это вы тертисенью(2) лессируете?" - обратился он ко мне…

    Вторая поездка моя на Волгу в 1872 году для окончания картины ограничилась одной Самарой. С молодой женой я поместился на набережной, в небольшом домике, окнами на Волгу и, в продолжение недели, рисовал и писал этюды с бурлаков на барках, подолгу оставаясь в их обществе. Они принимали нас дружелюбно и сами останавливали и унимали подкутивших буянов. Между ними находились богобоязненные люди, знавшие хорошо пение и церковную службу. Рисование тех уже не удивляло. "Знаем, знаем, - говорили они, - в Ширяеве тоже списывали; ничего худого, господа добрые были". Подрядчики и хозяева барок принимали меня за фотографа и предлагали по два рубля за карточку, работа им нравилась.

    От слабости к Вашему краю и времени моего с ним общения я невольно вышел за рамки официального ответа Вашему Превосходительству. Прошу снисхождения. Извиняюсь за это письмо, если оно окажется неуместным; но может быть Вы найдете его небезынтересным для Самарской публики, в таком случае я ничего не буду иметь против, если оно напечатается в каком-нибудь местном листке.

    Прошу верить моей искренней признательности.

    И. Репин

    Прилагаю при сем свой фотографич. портрет.

    

        Примечания:

    1) П.В. Алабин - самарский городской голова с 1885 по 1891 год.

    2) "Тертисенью" - терра ди Сиеной (или жженой сиеной) - одной из красок, которыми живописцы вследствие их относительной прозрачности пользуются для лессировки, то есть для вторичного прописывания тонким слоем уже высохших частей картины с целью видоизменить или усилить какой-либо тон.

 

Источник: И.Е. Репин. Бурлаки на Волге. Самара: Издательский дом "АГНИ", 2002


В начало