"Приношу в дар..."   

    22 августа 1890 года Третьяковы отмечали свою серебряную свадьбу. В этот раз Павел Михайлович не уехал из дома в Кострому или в Нижний Новгород, как обычно это делал, избегая любых сборищ. Слишком знаменателен был сей день, который и во все протекшие-то годы он называл не иначе, как "святой" или "высокоторжественный". Его "беспримерное счастье" продолжалось. Поседевшие, постаревшие, познавшие и радость, и горе, они так же бесконечно любили друг друга, как и двадцать пять лет назад. Отказать своему "бесценному другу" отметить их юбилей Павел Михайлович был не в силах.

    Вера Николаевна составила большой список гостей. Первым номером шла Александра Даниловна, затем Сергей Михайлович с женой, Коншины, Каминские, Мамонтовы, Якунчиковы, Чайковские, Алексеевы, Боткины... Когда были перечислены все родные, Третьякова записала друзей-художников, бывших в это время в Москве, - Поленова, Сурикова, Остроухова, Неврева... всех, конечно, с женами. Список получился длинный, на 146 человек. Вера Николаевна составила праздничное меню. Дочери украсили дачу, где должен был происходить сбор гостей, цветочными гирляндами. Погода стояла великолепная. Для гостей был заказан специальный поезд. На Тарасовской платформе приехавших ожидали экипажи и везли на дачу в Куракино. Празднество получилось отменное.

    Жалели только, что не приехал Чайковский, по вине почты не получивший приглашения вовремя. Теперь он входил в число третьяковской родни, так как брат его Анатолий Ильич женился в 1882 году на племяннице Третьякова, дочери Елизаветы Михайловны и Владимира Дмитриевича Коншиных. Петр Ильич любил бывать в Толмачах, где и его все любили, часто играл у них, один или с Верой Николаевной в четыре руки. Композитор, огорченный тем, что не сумел поздравить таких хороших людей, немедленно откликнулся письмом: "Я очень искренно сожалею, что не удалось приветствовать в столь знаменательный день <...> Прошу Вас <...> принять мое горячее пожелание столь же счастливо, как и первое, прожить второе двадцатипятилетие супружества. Коли буду жив, уж непременно, откуда бы то ни было, явлюсь к золотой свадьбе и лично поздравлю".

    Праздник прошел прекрасно, начались будни. Павел Михайлович вечно был погружен в дела. "Ты постоянно так занят, - писал ему брат, - что мне просто больно навязывать тебе мои просьбы". Но именно дела и поддерживали силы коллекционера, без них он не представлял жизни, главное - без художественных. Дважды в день он непременно бывал в своей галерее. Проходил, внимательно вглядываясь в дорогие его сердцу полотна, отдавая распоряжения служителям. Однажды он заметил, что на двух картинах появились пятна. Стал вместе со своими помощниками осматривать и другие картины и обнаружили пятна еще на нескольких. Выяснилось, что некоторые молодые художники и ученики Училища, копируя произведения и ища нужный тон, пробовали прямо на висящих полотнах - не отличается ли.

    Затем случилось еще более неприятное. На рынках стали появляться копии картин выдаваемые за оригиналы. Даже в знаменитом художественном магазине-салоне Дациаро на Кузнецком мосту был выставлен портрет А.Г.Рубинштейна с подделанной подписью Репина. Третьяков был страшно обеспокоен. Он никогда не предполагал, что человек искусства может быть способен на подобную недобросовестность, на подлог Порча картин казалась ему чудовищным преступлением. С молодости преклоняясь перед Художником, перед его трудом, он не хотел верить в происходящее, но оно, увы было очевидным. С тяжелым чувством он запретил копирование.

    Однако неприятности на этом не кончились. В галерее, где теперь всегда толпился народ, начались карманные кражи. А потом из нее были украдены этюд Вереща гина, этюд Поленова, небольшая картина В.Маковского и рисунок Боровиковского Последние две вещи вскоре нашлись, а этюды исчезли бесследно. Третьяков Bпал в отчаяние. Что было делать? Осенью 1891 года с нелегким сердцем он принял решение временно закрыть галерею для широкой публики. Подавленный, уехал он в CBOI обычный осенний заграничный вояж. Кто знает, может, знакомился он в тот раз и с тем, как охраняются частные коллекции и музеи? Вера Николаевна, как всегда, глубоко сопереживая ему, сообщала о московских событиях. В одном из ответов ей мы находим мысли Павла Михайловича о музейных кражах: "Ты мне написала <...> о покраже Дантона с выставки <...> Это возмущает меня еще больше, чем покража в моей галерее: тут частное дело, плохой присмотр и мало каких побочных мотивов приходит в голову; но тут дерзкая кража без всяких побочных причин; позор на наше общество! Ведь это не жулик-карманник украл, ему платок выгоднее этой картины <...> Из галереи кражи были и бывают, но с выставки - не было еще такого случая <...> Что же полиция приняла ли какие меры к отысканию?"

    Как характерно это высказывание для Третьякова - "серьезного общественного работника". Общественное дело всегда являлось для него более важным, значимым, чем частное. Его собственная галерея была пока частной, и хотя еще в 1860 году он завещал ее после своей смерти обществу и хотя думал о возможности передать ее городу еще при жизни, но пока окончательного решения не принимал. Судьба ускорила это событие. Летом 1892 года внезапно скончался никогда прежде серьезно не болевший, подвижный, бодрый Сергей Михайлович.

    По примеру старшего брата, младший Третьяков с начала 70-х годов тоже собирал живопись, по преимуществу иностранную. "Он любил живопись страстно и если собирал не русскую, то потому, что я ее собирал, - писал П.М. Третьяков Репину после смерти брата, - зато он оставил капитал для приобретения только русских художественных произведений".

    Павел Михайлович объяснил в этом письме причину того, почему его брат занялся созданием коллекции именно иностранной живописи. Но так как русскую живопись Сергей Михайлович все же очень любил, то когда представлялся случай, он с удовольствием покупал полотна русских живописцев. "Не только произведения иностранных художников были собраны в особняке С.М. Третьякова, - писал художник и искусствовед И.Э. Грабарь, - здесь висело немало замечательных русских картин из числа тех, которые составляют украшение Третьяковской галереи. Здесь были два лучших пейзажа Александра Иванова - "В парке виллы Дориа" и "Вид из Помпеи на Кастелламаре", один из видов Сорренто Сильвестра Щедрина, "Птицелов" Перова, "Украинская ночь" Куинджи, "Лунная ночь" Крамского, "Бабушкин сад" Поленова и много других".

    Среди "других" можно назвать этюды В.В. Верещагина "Повозка в Дели", "Гробница шейха Селима Чишти в Фатехпур-Сикри", "Факир Бомбейской провинции", картины А.П. Боголюбова "Ипатьевский монастырь близ Костромы" и "Летняя ночь на Неве у взморья", полотно К.Ф. Гуна "Попался!", картину Ф.А. Васильева "В Крымских горах". Все эти работы Сергей Михайлович приобретал непосредственно у авторов.

    Удивляться достаточно качественному подбору картин не приходится. Сергей Михайлович несомненно обладал хорошим вкусом. Но существенно также и то, что "Павел Михайлович советовал Сергею Михайловичу приобрести хорошие вещи, которые сам почему-нибудь в тот момент купить не мог". Об этом пишет дочь старшего Третьякова, А.П. Боткина. Среди картин, купленных Сергеем Михайловичем по совету ее отца, она называет "Птицелова", "В Крымских горах", "Украинскую ночь", "Попался!" и картину Бронникова "Освящение гермы". Последняя в каталоге Третьяковской галереи значится как приобретение П.М. Третьякова. Возможно, Сергей Михайлович не захотел или не смог ее купить, и старший брат сам приобрел картину. Очевидно, П.М. Третьякову было важно, чтобы эти картины не ушли из семьи и в свое время заняли бы место в знаменитой галерее (известно, что братья знали завещания друг друга).

    Обращает на себя внимание, что большинство произведений, приобретавшихся хозяином особняка на Пречистенском бульваре (там с 1870-х годов жил Сергей Михайлович), - это несколько романтизированные, поэтические пейзажи, с включением жанра (в таких случаях говорят: "романтическое мироощущение", "романтическая душа"). Подбор картин, украшавших пречистенский особняк, явно свидетельствовал о душевном складе его хозяина, ведь он не "писал" своим собранием историю живописи, как брат, а покупал только то, что нравилось, лично для себя.

    Считается, что все русские картины были переданы П.М. Третьякову одновременно с коллекцией иностранных мастеров, то есть по завещанию. Но думается, что это относится не ко всем полотнам. Так, А.П. Боткина, которая прекрасно помнила все, что висело издавна в Лаврушинском, и к тому же досконально знала архив галереи (она проработала в ней всю жизнь), писала: "Картина "В Крымских горах", приобретенная Сергеем Михайловичем, была присоединена к собранию Павла Михайловича вместе с другими, принадлежащими Сергею Михайловичу картинами русских художников еще при жизни его, когда он окончательно перешел на собирание иностранных картин".

    Наверно, не столь существенно, когда и какая картина переехала с Пречистенского в Лаврушинский. Важно, что именно общность интересов питала глубокую взаимную привязанность братьев Третьяковых. То обстоятельство, что Сергей Михайлович оставил капитал на приобретение только русских произведений, подтверждает его горячую любовь к русской живописи и ясное понимание высокой цели брата - создание русского художественного музея - в сравнении с его собственными скромными коллекционерскими усилиями.

    С.М. Третьяков постоянно помогал брату в его многотрудной собирательской деятельности, исполняя поручения Павла Михайловича, сообщая из поездок о художественных новостях, о жизни и работе живописцев в Петербурге и за границей.

    Так помог он в свое время в создании портрета А.Г. Рубинштейна. "И я, и Репин твои письма получили, - информировал он Павла Михайловича в ноябре 1881 года, - и вот уже неделя, как портрет с Рубинштейна пишется. Уговорить А.Г. удалось не без труда (мне помогла в этом находящаяся теперь здесь его сестра Софья Григорьевна), но сегодня, когда портрет уже почти готов, А.Г. дал согласие Репину позировать еще для другого портрета в ином повороте - почти в профиль. Написанный портрет мне очень нравится и по сходству и по живописи, он написан так же, как и портрет Писемского (размер несколько меньший), но Репин недоволен позой и выражением, по его словам, министерским, и находит, что поворот почти в профиль будет гораздо интереснее. Во всяком случае, так как один портрет уже почти готов и, по-моему, превосходен - следовательно, твое желание и поручение исполнено".

    А вот картину "Куликовская битва" Сергей Михайлович отсоветовал покупать.

    "Вследствие письма твоего, любезный брат Паша, - писал он брату в 1883 году, -вчера отправился к г. Кондратьеву посмотреть картину "Куликовская битва" [П.И. Чайковский, сообщивший П.М. Третьякову о продаже этой картины, написал: "Если Вы доверяете суждению Сергея Михайловича, то можно было бы попросить его побывать у г. Кондратьева <...> и высказать свое мнение". По следам этого письма и отправился С.М. Третьяков, мнению которого брат, как видим, доверял.] <...> Картина вполне сохранилась и имеет ясные подписи <...> Интереса, как русское художественное произведение, по моему мнению, картина не представляет, она и по сочинению, и по исполнению подходит к старым голландцам и ясно, что гофмалер Матвеев, живя в Голландии, писал Куликовскую битву, применяясь к изображениям битв германских. Я полагаю, что к твоей коллекции она совершенно не подходит, и если кому и следовало бы ее приобрести, как произведение русского художника, посланного Петром Великим за границу для изучения живописи - то, конечно, Эрмитажу".

    Побывав на очередной выставке передвижников в 1891 году, Сергей Михайлович делился своим впечатлением: "Сегодня, любезный брат, зашел я на передвижную выставку и заплатил там г. Константиновичу 35 р. за рисунки Литовченко <...> Картины, представленные на конкурс, все плохи и между ними есть отвратительные; я не помню такого плохого конкурсного собрания".

    Если учесть, что состав 19-й Передвижной выставки, о которой писал Сергей Михайлович, был в своей массе действительно очень посредственным и что скрупулезное современное исследование картины "Куликовская битва" во многом подтвердило мнение С.М. Третьякова о ней как о не представляющей интереса для русской коллекции, - если учесть все это, то становится ясно, что Сергей Михайлович очень неплохо разбирался в живописи.

    Неудивительно, что, обладая тонким художественным вкусом и постоянно советуясь с братом, он создал добротную художественную коллекцию. Большую ее часть составили работы французских живописцев 40-80-х годов XIX века. Конечно, собирательство С.М. Третьякова не имело столь серьезной цели, как собирательство его брата, будучи скорее любительским и, как видно из писем, отчасти коммерческим предприятием. "Художественные их заслуги далеко не равны, - говорил, по свидетельству А.П. Боткиной, В.В. Верещагин, - Павел Михайлович собирал всю жизнь, отдавая силы, знания и любовь к этому делу, собирал идейно и систематически, создавал всемирно знаменитое собрание, тогда как Сергей Михайлович был только любителем". С этим нельзя не согласиться.

    Младший Третьяков постоянно одно покупал, другое продавал, потом перепродавал вновь приобретенное. Обо всем подробно сообщал брату и просил его совета. "Я продал здесь и очень выгодно, - писал он из Парижа в январе 1882 года, - свои три картины: Дюпре, Добиньи пейзаж <...> который висит над Коро, и пейзаж Добиньи маленький, лодка на реке <...> Сделай одолжение, распорядись, чтобы эти картины уложили как можно лучше и пришли их сюда с скорым поездом". В феврале - новое письмо с просьбой прислать еще одну картину Добиньи в Париж. "На место моих трех Добиньи я приобрел одного очень хорошего", - пояснил он брату. Через неделю сообщение о следующей купле-продаже: "И.С.Тургенев, нуждаясь в деньгах, решил продать своего Руссо, и я его купил, так что мой теперь оказывается лишним, и я его здесь продал". А в ноябре того же, 1882 года Сергей Михайлович уже описывает, как картины Милле, Труайе, "пейзаж Руссо Тургенева", пейзажи Коро и Добиньи "променял все пять" на три других, среди которых - Курбе. "Мне предлагают за моих овец Труайета 12 т[ысяч] фр[анков], они мне стоят 7 тыс[яч], как посоветуешь, продать или нет? Я спрашиваю потому, что новый Труайет, мною купленный, имеет и коров, и овец превосходнейших. Впрочем, я посоветуюсь об этом с тобой, когда возвращусь". В мае 1884 года он сообщает брату: "Своего Руссо сбыл, тургеневский приобрел опять".

    Трудно представить, чтобы Павел Михайлович действовал подобным образом, непрестанно манипулируя приобретенными картинами Перова или Репина. Или не купил бы понравившееся полотно только потому, что у него уже имелась хорошая работа того же автора.

    Не стоит думать, что С.М. Третьяков вынужден был перепродавать произведения из-за недостатка в средствах. Напротив, его капитал был в шесть раз больше, нежели капитал старшего брата. Но не стоит также думать, что купля-продажа производилась только ради коммерческих целей. Коллекционер таким путем, несомненно, "чистил" свое собрание, старался подбирать лучшие произведения, избавляясь от более слабых.

    Сам метод подбора картин (купил "Лес в Фонтенбло" Т. Руссо, продал, снова купил) говорит о любительском подходе к созданию коллекции. Причин тому, по всей видимости, несколько: и слегка легкомысленный характер Сергея Михайловича, и отчасти - коммерческий интерес, и все-таки недостаточная уверенность в правильности своего выбора. Не случайно он постоянно просил совета у Павла Михайловича. Вот одно из характерных писем брату: "Завтра уезжает в Россию А.П. Боголюбов; я посылаю с ним для передачи тебе фотографию с картины Милле. Картина первоклассная, и мне очень нравится. Фигуры в натуральную величину. Колоритом, живописью, выражением лица матери она производит сильное впечатление. Ребенок чудесный. Напиши, пожалуйста, мне о ней свое мнение и дай совет: следует ее приобретать или нет".

    Что ответил в данном случае знаменитый коллекционер, мы не знаем. Дело, естественно, не в каком-то отдельном совете. Ясно одно: и собственный вкус Сергея Михайловича, и компетентные, серьезные советы его брата помогли в конце концов составить весьма ценную коллекцию, которая среди русских собраний подобного типа стояла в свое время на первом месте. Сергею Михайловичу нередко удавалось заполучить в коллекцию великолепные произведения, например, знаменитую картину "Деревенская любовь" Бастьен-Лепажа, "Заклинателей змей" или "Любителей гравюр" Фортуни. Но особенно интересна та часть собрания, где представлены мастера так называемой "барбизонской школы". Над составлением ее Сергей Михайлович трудился с особенной любовью. Картины Милле, Руссо, Коро, Диаза, Добиньи - одна из прекрасных страниц мировой живописи.

    Пока коллекция находилась в доме Сергея Михайловича, ее знал ограниченный круг лиц, в основном, конечно, художники. Она оставалась недоступной для широкой публики. В последние годы жизни С.М.Третьяков фактически отошел от торговых дел, жил в Петербурге, лето проводил в Петергофе или за границей, так что коллекция на Пречистенском была почти совсем закрытой. Хозяин ее, окончательно предпочтя Петербург, собирался продавать свой особняк на Пречистенском бульваре и никак не мог решить, перевозить ли коллекцию в северную столицу.

    "Я затрудняюсь вопросом: куда я помещу мои картины по продаже дома? - писал он брату 19 июля 1892 года из Петергофа. - Я пожелал бы получить за свой дом с< всею обстановкою, то есть мебелью, драпировками, коврами и бронзою 350 тыс рублей, можно пойти и на уступку <...> Я буду в Москве, как писал тебе, между 10-1' августа, посоветовавшись с тобою в то время, решу вопрос о продаже дома окончательно".

    Как и в юности, Сергей Михайлович не предпринимал ничего, не выслушав мнения старшего брата. Но в тот раз посоветоваться ему не пришлось. Как не пришлое! уже и приехать в Москву в намеченный срок. В субботу, 25 июля 1892 год, С.М. Третьяков внезапно скончался. Смерть подвижного, жизнелюбивого, не обременявшего себя излишней работой, никогда серьезно не болевшего Сергея Михайловича явилась полной неожиданностью, тяжелым ударом для его близких.

    29 июля тело Сергея Михайловича привезли в Москву. По дороге от Николаевского (теперь Ленинградского) вокзала совершили литию против Третьяковской проезда и здания Биржи, затем гроб установили в церкви Мещанских училищ на Калужской улице, почетным попечителем которых С.М. Третьяков долгое время был. Н следующий день отслужили панихиду и похоронили Сергея Михайловича на Даниловском кладбище. Земной его путь завершился. Оставались жить дела, и в первую очередь собранная им коллекция.

    Вместе с огромным горем, обрушившимся на Павла Михайловича в связи с потерей любимого брата, на плечи знаменитого коллекционера легла ответственность за собранные умершим картины. Братья всегда были друзьями. В своем духовном за вещании С.М. Третьяков писал о высказанном ему Павлом Михайловичем намерении передать свою художественную галерею городу и, со своей стороны, по примеру брата, жертвовал в собственность городу свою половину дома в Лаврушинском и все те принадлежащие ему картины, которые Павел Михайлович сочтет достойны ми галереи.

    "Из художественных произведений, то есть живописи и скульптуры, находящихся в моем доме на Пречистенском бульваре, прошу брата моего Павла Михайлович Третьякова взять для присоединения к своей коллекции, дабы в ней были образцы произведений и иностранных художников, все то, что он найдет нужным, с тем, что бы взятые им художественные произведения получили то же назначение, какое о даст своей коллекции," - писал Сергей Михайлович в завещании. Не жене оставляя драгоценную коллекцию, не сыну. Оставлял брату, полагаясь только на него в это: важнейшем для себя деле.

    Кроме того, С.М. Третьяков жертвовал капитал в 100000 рублей (увеличенный его сыном до 125000), на проценты с которого следовало, как уже говорилось, пополнять галерею новыми произведениями русских художников. При этом оговаривалось, что Московская городская Дума должна принять все условия, которые найдет необходимым предложить Павел Михайлович.

    Павел Михайлович хотел как можно скорее выполнить волю умершего брата, но возникли определенные сложности: ведь он жил в доме (бывшем их совместным владением), часть которого следовало передать городу. К тому же, передавать городу только собрание брата - несколько русских картин и скульптур, 75 иностранных картин, 8 рисунков, и 5 танагрских статуэток (как значилось в описи) вряд ли имело смысл. После серьезных раздумий Третьяков пришел к выводу, что и свою огромную коллекцию он не завещает, а подарит Москве теперь же, при жизни, вместе с коллекцией брата.

    30 августа он написал Стасову: "Чтобы сделать возможным утверждение завещания, я должен буду теперь же передать в дар городу мою часть дома и собрание русской живописи, разумеется, с условием пожизненного пользования квартирой и заведывания учреждением". На следующий же день он составил "Заявление" в Московскую городскую Думу о передаче собраний картин братьев Третьяковых вместе с домом.

    "Желая способствовать устройству в дорогом для меня городе полезных учреждений, - писал коллекционер, - содействовать процветанию искусств в России и вместе с тем сохранить на вечное время собранную мною коллекцию, ныне же приношу в дар Московской городской Думе всю мою картинную галерею со всеми художественными произведениями". Он перечислил несколько условий. Основными были те, о которых писал Стасову. Оставаясь пожизненно попечителем галереи, обусловливал за собой право заменять одну картину другой в целях улучшения коллекции (с тем чтобы не уменьшалась в целом ее стоимость) и специально оговорил положение о том, чтобы галерея "была открыта на вечное время для бесплатного обозрения ее всеми желающими..."

    15 сентября 1892 года Дума, обсудив "Заявление", постановила принять дар братьев Третьяковых и благодарить Павла Михайловича. В жизни Третьякова совершился громадный перелом. Сделав свою галерею общественным достоянием, коллекционер как бы подводил итог своей личной деятельности и готовился продолжить ее на новом этапе, уже как представитель городского учреждения. При высоком чувстве ответственности, которым он всегда обладал, это требовало большой внутренней, нравственной перестройки. Мысли о попечительской работе в галерее ни на минуту не покидали его. Взволнованный, вдруг сразу уставший и еще не оправившийся от смерти любимого брата, Третьяков уехал за границу. Собственно, не уехал, а бежал, на другой же день после постановления Думы, бежал от похвал, благодарственных адресов и торжеств, которые неминуемо должны были обрушиться на него.

    Он ездил по Европе, стараясь заниматься своим обычным делом - осмотром музеев и выставок, но получалось плохо - не находил душевного покоя и освобождения от тревоживших его дум. 19 сентября прислал жене письмо из Мюнхена: "Вчера целый день осматривал выставку, но осмотреть всю не успел; около 3000 номеров, есть интересные, но как всегда немного <...> Сегодня опять иду на выставку, нужно в Пинакотеках побывать". Искусство на этот раз не давало отдохновения. Через два дня летят к Вере Николаевне строки: "Мысли все вертятся на последних московских событиях, никак не могу отрешиться от них, уж очень большой переворот в моей нравственной жизни, т.е. духовной, так что на этот раз совсем не то, что было ранее в моих странствиях". Спустя немного снова грустное письмо: "Пока я еще как-то не наладился <...> Прежде <...> я, уезжая, отрешался от всего московского <...> я знал, что бы ни случилось в моем отсутствии в делах, то брат сделает так, как бы я сам сделал... Уезжать-то не следовало бы".

    Он и сам понимал, что отъезд его походил на бегство, терзался из-за оставленных дел и, главное, сознавал, что почестей и поздравлений, связанных с передачей галереи городу, избежать все равно не удастся. Об этом же свидетельствовали письма Веры Николаевны. Москва всколыхнулась восторгом и благодарностью. "Все с особым поклоном тебе, - писала жена о посещениях, - молодые Вл.Серг. и Констант.Сергеевич [Станиславский. - И.Н.] особенно волновались за тебя, говоря, что масса не может тебя, как должно, отблагодарить за твое великое пожертвование". Письма ее волновали коллекционера. Для него самого важно было лишь то, что поставленная им тридцать с лишним лет назад задача выполнена и выполнена успешно. Русский национальный музей живописи создан, принадлежит обществу, и сам он не собирается прекращать трудов по его пополнению. Так нужно ли благодарить за то, что он жил так, как почел единственно возможным, и сделал для Родины то, что задумал. С такими мыслями возвратился он в середине ноября в Москву.

    Москва ждала Третьякова, желая воздать должное его патриотическому поступку. На столе в его кабинете лежали горы писем от самых разных людей. Одно из них было от историка искусства Д.А.Ровинского. "Дорогой и высокоуважаемый Павел Михайлович, - писал он. - Вчерашний день прочел я, что братья Третьяковы подарили свою миллионную галерею городу Москве. Мы все этого и прежде ожидали; но заявление Ваше в городскую Думу произвело в нашем кружке впечатление потрясающее. Прославлять такое истинно отечественное дело не приходится. Но я все-таки не мог удержаться, чтобы не послать Вам самый искренний, самый задушевный привет". Таких восхищенных приветов было великое множество. От них становилось теплее на сердце, но внимание москвичей да и всей российской общественности, прикованное к нему, смущало, тревожило Павла Михайловича, ибо оно несло с собой неизбежные шум и суету. Для него было невыносимо находиться в центре внимания, но избежать общественных приветствий не удалось. Вера Николаевна писала одной из своих дочерей: "Я была замучена визитами и, главное, разговорами с посетителями. Каждый день тут находились приглашения туда-сюда <...> То и дело ездили, то на один акт (Думы), то на другой в училище Живописи и Ваяния".

    Московское Общество любителей художеств преподнесло приветственный адрес, под которым стояла сто одна подпись. "Неоценимо это благое дело Ваше, как для родной Вам Москвы и для России, так и для всего образованного мира, перед которым, таким образом, впервые предстает наше искусство в составе целой русской самостоятельной школы живописи, - писали художники. - Эта заслуга Ваша не забудется ни в истории национального самосознания, ни во всемирной истории искусства". Передвижники составили свое благодарственное письмо, и все, кто смог, побывали в знакомом доме в Лаврушинском, чтобы пожать руку, расцеловать, поклониться своему скромному и преданнейшему другу. "Сегодня были <...> Яро-шенко, Остроухое, Киселев, а вчера Маковский", - перечисляла Вера Николаевна в письме к дочери.

    Столь же единодушно и восторженно, как Москва, откликнулся Петербург. Художники и художественные деятели, старые и молодые, от Репина до Бакста, сто четыре человека, с восхищением и благодарностью приветствовали Павла Михайловича. Пресса была переполнена статьями о передаче Третьяковым своей галереи Москве. Одну из них, называвшуюся "Щедрый дар Родине", Вера Николаевна переписала в свой альбом-дневник. Дар действительно был щедрым. И не только потому, что галерея оценивалась в огромную сумму. Коллекции этой Павел Михайлович долгие десятилетия отдавал всего себя. Колоссальные материальные расходы, которые он нес, все же не шли ни в какое сравнение с огромными затратами энергии, времени, нервов, здоровья - их невозможно оценить ничем. И хотя у собирателя всегда было много верных, заинтересованных и понимающих помощников - жена и брат, художники, деятели искусства, писатели, композиторы (всем им Третьяков был бесконечно благодарен), но все-таки полностью ответственным за начатое им великое дело и его исполнителем всегда оставался он один. "Третьяков <...> довел свое дело до грандиозных, беспримерных размеров и вынес один на своих плечах вопрос существования целой русской школы живописи. Колоссальный, необыкновенный подвиг!" - писал Репин. Нельзя не повторить, что лишь всепоглощающая любовь к Родине и родному искусству давала коллекционеру душевные силы для столь беспримерного подвига. Это понимали все.

    Репину, например, очень хотелось запечатлеть Третьякова еще более удачно, чем в первый раз. И сделать это уже не лично для себя, а для его собственной галереи, для истории. Очевидно, он много раз упрашивал Павла Михайловича, но получал отказ. В июне 1893 года он вновь пытается убедить коллекционера, просившего его в то время сделать по фотографии посмертный портрет своего брата Сергея Михайловича. "Знаете, на каких условиях я соглашусь написать портрет С.М.? Если Вы дадите мне возможность написать - Ваш <...> Ваш портрет я сделал бы как вклад в Вашу галерею, безвозмездно. Для этого, если Вы разрешите, я приеду к Вам в Москву. Время Вы назначите, когда лучше <...> Подумайте и не упрямьтесь. Я, по крайней мере, буду считать это одним из самых порядочных своих дел. Желал бы сделать это художественно, свободно <...> и потому-то такое любовное дело весело делать бесплатно. Я желал бы думать, что это дело решенное. Утешьте меня".

    Только искренняя любовь и понимание значимости Третьякова для истории русского искусства заставляли Репина столь упорно и трогательно уговаривать Павла Михайловича. Но все было тщетно. "Я глубоко Вам благодарен за желание написать мой портрет, - отвечал коллекционер, - но положительно не могу исполнить Ваше желание: совершенно не имею времени <...> Портрет мой есть у Вас и, как говорят все, очень хорош, его Вы и можете отдать после моей смерти в галерею". Третьяков считал, вероятно, излишним занимать внимание замечательного художника своей особой. Репин настаивал, писал Третьякову, но вновь безуспешно. В 1894 году опять сделал попытку: "Жду всякий день, что Вы, наконец, обрадуете меня известием о возможности написать с Вас портрет". Павел Михайлович, к великому сожалению, остается непреклонен.

    Репину приходится довольствоваться лишь рисунками, сделанными в 1896 году с Третьякова на собрании Академии художеств. И только в 1901 году, после смерти собирателя, художник, верный памяти дорогого ему человека, пишет, пользуясь старым портретом и рисунками, последнее его изображение на фоне родной галереи. "Я выразил желание сделать для Галереи особый портрет Павла Михайловича, разработав его, представить собирателя ближе к его последнему возрасту, с несколько расширенной рамой зрения". И в другом письме: "Сделал эскиз и мне кажется удачно". Действительно, посмертный портрет вышел, пожалуй, даже удачнее первого, писанного с натуры. Этот портрет-картина и был отдан художником в Третьяковскую галерею в 1902 году.

    В момент передачи галереи городу Павел Михайлович заканчивал четвертую пристройку: два больших зала наверху и три, поменьше, внизу. Дел в музее все прибавлялось. Третьяков понимал, что теперь, когда галерея принадлежит его родному городу, на него ложится еще большая ответственность. Время словно бы уплотнилось для собирателя, хотя и раньше у него не бывало ни одной потерянной понапрасну минуты. Он увеличил загрузку служителей, и в первую очередь свою. Закончив в основном зимой размещение картин (в том числе собрания Сергея Михайловича), закончив работу с комиссией от Думы по обследованию галереи, он занялся весной 1893 года составлением описи картин. Делал, как сообщал Стасову, одну для Думы, другую для напечатания, то есть создавал первый краткий каталог галереи. Он занял много времени. И сам Третьяков, и служители галереи А. Ермилов и Н. Мудрогеленко (позже сменивший фамилию на Мудрогель) объездили множество художников для сбора и уточнения сведений. Третьяков писал и переписывал данные, привлек к этой работе Собко и Ровинского, с радостью согласившихся помогать ему, а также работника своей конторы Георгия Ивановича Дельцова. Закончив этот первый каталожный опыт, Павел Михайлович внимательно все вычитал и отправил опись в типографию. Он очень торопился - хотелось, чтобы каталог был отпечатан к открытию галереи.

    15 августа 1893 года "Московская городская галерея имени братьев Третьяковых" торжественно открыла свои двери. Из каталога, изданного тиражом в 5000 экземпляров, явствовало, что галерея имеет 22 зала, в которых размещены 1276 картин, около 500 рисунков, 10 скульптур русской школы - коллекция Павла Михайловича, и 84 картины и рисунка иностранных живописцев, собранных Сергеем Михайловичем (теперь его собрание находится в Музее изобразительных искусств и, частично, в Эрмитаже). Внушительный итог тридцатипятилетнего собирательства. И это был еще далеко не конец. Третьяков знал, что продолжит пополнение теперь уже общественного собрания на свои средства. Он был благодарен Думе, отпускавшей ежегодно сумму в 12000 рублей на содержание галереи и 5 тысяч на покупку произведений. Но эта мизерная сумма (ведь Третьяков иногда за одну картину платил 10000 рублей), естественно, не могла удовлетворить. Его долг состоял в том, чтобы продолжать составление коллекции с прежней, если не с большей, тщательностью.

    Третьяков придавал большое значение чисто музейной работе, в частности - составлению первого каталога созданного им музея; переживал вкравшиеся ошибки, хоть и сознавал, что при первом опыте они неизбежны. На шестой день после открытия галереи послал Н.Собко, помогавшему ему с каталогом, письмо: "Многоуважаемый Николай Петрович, Галерея открыта для публики с 15 с/м; сегодня послал Вам <...> два экземпляра каталога, один для Вас, другой прошу передать Владимиру Васильевичу [Стасову. - И.Н.] <...> Составлялся каталог спешно, а печатала его Городская типография, потому в нем есть опечатки, некоторые названия картин нужно изменить, не хватает многих годов рождения... наверно, найдутся и другие погрешности, но это первый опыт, второе издание будет, наверно, удачнее. Подробный же каталог будем издавать тогда, когда Вы окончите свой настоящий труд".

    Николай Петрович Собко собирал тогда материалы для биографического словаря русских художников. Хорошо понимая всю сложность работы по каталогизации огромного Третьяковского собрания, ученый немедленно откликнулся на составленный Павлом Михайловичем каталог, давая и его оценку, и совет на будущее: "Величайшее Вам спасибо за любезную присылку каталогов Вашей славной галереи, которые мне только подали с почты. Не беда, если в них и вкрались кой-какие погрешности - без них не обходится ни один труд. Я же более всего соболезную об отсутствии алфавита художников, раз они расположены по хронологии <...> Очень важно, что Вы указали года при произведениях и даты их авторов - это хороший вклад в нашу бедную справочную литературу по художественной части. Работая сам на этом поприще, я всегда особенно ценю документальность в подобного рода изданиях, без чего книга теряет в моих глазах половину своего значения". По свидетельству Собко, Павел Михайлович стоял у истоков отечественного искусствознания, внеся серьезный научный вклад в наше знание о русских художниках и о времени написания ими тех или иных произведений. Эту же мысль высказал А.Н.Бенуа, отметив, что Третьяков "по натуре и по знаниям был ученый". Интересно, что и сам Павел Михайлович писал жене из Парижа еще в 1878 году: "Для меня разумеется интересно в научном отношении пересматривать опять уже не раз виденные картины". Глубокое, "научное отношение" Третьякова к искусству подтверждалось всей его многогранной, долголетней деятельностью на этом поприще. Он делал для родного искусства все, что мог.

    Остался, как ему казалось, позади шум, возникший в связи с его "щедрым даром", остался позади визит императора и членов императорского дома - единственный случай, когда Третьяков лично принимал в галерее высокопоставленных гостей ибо тут уж не было никакой возможности уклониться. После этого визита Третьякову хотели пожаловать дворянское звание, от которого он с присущей ему твердостью отказался, сказав, по воспоминаниям Мудрогеля, что он "родился купцом и купцом умрет".

    Отличия, звания, чины никогда не волновали его. Следует сказать больше: он носился к ним крайне отрицательно, когда речь шла о нем самом. Еще в 1880 году писал из Петербурга жене: "Я был бы в самом хорошем настроении, если бы не приятное для меня производство в коммерции советники, от которого я несколько лет отделывался и не мог отделаться; теперь здесь все - кто прочел в газетах - поздравляют, и это меня злит; я, разумеется, никогда не буду употреблять его, это звание но кто поверит, что я говорю искренно? Ф. Резанов меня более знал и по просьбе моей не представлял меня, а Найденов, несмотря на мои такие просьбы, - все-таки представил, видно, думал угодить, воображая, что я отказываюсь неискренно. Очень глупо и смешно". В 1881 году Третьяков, очевидно, высказал еще раз свое мнение о наградах, на этот раз - в письме к брату. Очень жаль, что это письмо, по всей видимости, не сохранилось - архив Сергея Михайловича до сих пор не найден, знаем об этом письме Павла Михайловича лишь из ответа его брата. Тогда в Москве разнесся слух, что члены комиссии по выработке нового устава Академии художеств будут представлены к наградам. Третьяков, являвшийся членом этой комиссии, послал обеспокоенное письмо-вопрос Сергею Михайловичу, так ли это? И, по-видимому, просил не включать его в список. Брат ответил: "Я передал <...> твой взгляд на награды и уверен, что если о них будет возбужден вопрос, то результат по отношению к тебе будет совершенно согласен с твоим взглядом".

    Единственное звание, которое Павел Михайлович принял с радостью, - звание Почетного гражданина Москвы, пожалованное ему Думой в связи с передачей галереи городу. Но бюрократическая машина двигалась медленно, и звание официально было ему присвоено лишь в начале 1897 года.

    Фрагмент книги Ирина Ненарокомова. Павел Третьяков и его галерея. Москва, "Арт-Родник", 1998


В начало